- Я понимаю. Если передумаешь, можешь говорить со мной, когда захочешь. И если ты не передумаешь, что ж, я тоже это понимаю.’

- Спасибо, - сказала Шафран.

Она поцеловала Гарриет и ушла к себе в спальню. В ту ночь она не сомкнула глаз. Она лежала там часами, одержимо прокручивая в голове каждую минуту, проведенную с Герхардом. Вспоминая свой первый взгляд на него, первый запах его тела, первый раз, когда они занимались любовью и она овладела им, внутри себя, делая его своим единственным. Она достала из сумки все письма и перечитывала их снова и снова, хотя уже знала все наизусть. Она поняла, что запас ее воспоминаний был жалко мал. Они так мало времени проводили вместе. У нее отняли столько лет любви. Как же повезло Гарриет! У нее все еще был мужчина. Они могли бы обнимать друг друга, разговаривать друг с другом, делить свою жизнь. У них было будущее. У нее - нет.

Шафран размышляла о пустоте грядущих лет. Возможно, ей удастся найти себе мужа. Он мог быть даже мужчиной, к которому она могла бы испытывать привязанность, дружеское расположение, любовь, которая возникает из дружбы и, возможно, из совместного рождения детей. Но они не будут детьми Герхарда. Она никогда не почувствует ту непосредственную, инстинктивную, животную страсть, которая говорила ей, что он - ее мужчина, превыше всех остальных. И какой смысл в жизни без этого?

Уже рассвело, и вдалеке, за рекой, из городских мечетей доносились призывы к молитве, когда внезапно ее поразила мысль, очень отчетливая, как некое откровение. Она поняла, что теперь ей дарована особая свобода. Если у нее нет будущего, то не имеет значения, что она делает сейчас, в настоящем, ибо любые последствия ее действий не имеют значения: она все равно погибла. Так что она могла делать все, что ей заблагорассудится.

В какую сторону вы хотите, чтобы я поехала, сэр?" - спросила Шафран, когда "Хамбер" приблизился к точке в двадцати милях от ливийской границы, где следы танков, служившие дорогой последние полчаса, расходились в двух направлениях. Она чувствовала напряжение в машине. В пустыне они могли так же легко наткнуться на враждебное подразделение, как и на дружественное, поэтому каждый поворот становился азартной игрой, ставкой в которой были жизнь и смерть.

Постоянный стресс делал мужчин вокруг нее раздражительными и вспыльчивыми. Но на самом деле она предпочитала такую ситуацию нормальной езде. Уровень концентрации был настолько высок, что у нее не осталось ни одной лишней мыслительной способности, чтобы тратить ее на размышления о Герхарде. А если она умрет, ей будет все равно.