Не было достаточно доказательств, чтобы доказать преступление, кроме грубости в адрес фюрера во время ссоры в баре. Следователи Герхарда, казалось, не были обеспокоены тем, что им не удалось повесить на него более серьезное преступление. Отнюдь не став более агрессивными или отчаянными в своих расспросах, их отношение изменилось на небрежное безразличие, пока они не перестали вытаскивать его из камеры для допроса.

Прошла неделя, и он остался один в своей крохотной камере, и ничто не указывало на то, что время шло, кроме нарастающего голода, грызущего его живот. Его кормили два раза в день, и еда была настолько неприятной - картофель, розоватый от плесени, гнилая капуста, опилки и мучной хлеб, твердая как камень колбаса, сделанная из застывшей крови животных,- что он едва мог заставить себя проглотить ее.

И вот однажды утром охранник сообщил ему, что суд над ним состоится через два дня. - “Сегодня к вам придет ваш адвокат, - сказал охранник. Он рассмеялся и сказал: “я уверен, что он сделает хорошую работу.”

Даже после дюжины лет нацистского правления Герхард все еще верил, что адвокат по уголовным делам-это блестящий человек, мотивированный верой в систему правосудия, чей яростный интеллект был предан защите своего клиента. Человек, вышедший ему навстречу, сжимая в руках картонную папку с двумя листами бумаги, на которых было изложено обвинение против него, был невысокого роста, бедно одет, со слегка выступающими зубами и волосами, смазанными жиром. Голос у него был тонкий, акцент грубый. Значок нацистской партии на лацкане его пиджака указывал на его лояльность.

“Меня зовут Карпф, - сказал он. - Полагаю, вам интересно, что произойдет на суде.”

“Я жду, что вы изложите мое дело, - ответил Герхард. “Я не принимал никакого участия в нападении на фюрера. Единственная улика против меня-это слово из двух букв в дневнике армейского офицера, с которым я встречался один раз в жизни. Я не юрист, но я всегда полагал, что суды действуют на основе доказательств и доказательств. В моем случае-нет. Я не виноват.”

Грызунье лицо Карпфа исказила страдальческая гримаса. “Ах . . . да. . .- Он вытащил документ из папки. “Я вижу, вы служили на русском фронте.”

“Да. Вот почему я не мог иметь никакого отношения к этому заговору с бомбой. Я был в воздухе, когда эта чертова штука взорвалась.”

- Полагаю, это все объясняет.”

- Что?”