Зайдя в кабинет Флейшера, он немного постоял, сердито разглядывая неприступный сейф. Тащить его на себе… тяжеловато будет, это точно… С большим сожалением отказавшись от этой идеи, Флинн огляделся в поисках чего-то такого, что могло бы утешить, притупить его досаду.

Над входной дверью висел цветной эстамп с портретом кайзера: в полной парадной форме император сидел верхом на великолепной боевой лошади. Флинн взял на столе чернильный карандаш, подошел к картине. Сделав десяток с лишним карандашных штрихов, он радикальным образом изменил взаимное положение между лошадью и всадником. А потом, не переставая хихикать, на белой стене под картиной печатными буквами написал: «Кайзер любит лошадей».

Шутка показалась ему столь остроумной, что он не мог не позвать Себастьяна полюбоваться работой.

– Вот что называется настоящей утонченностью, Бэсси, мой мальчик. Всякая хорошая шутка должна быть утонченной.

Граффити Флинна показались Себастьяну не более утонченными, чем нападение разъяренного носорога, но он все-таки посчитал своим долгом одобрительно посмеяться. Его реакция вдохновила Флинна к дальнейшим опытам в остроумии. Он позвал двух оруженосцев и заставил их притащить из нужника бак, и под его руководством они закрепили его над приоткрытой дверью спальни Германа Флейшера.

Через час, тяжело нагрузившись трофеями, диверсионный отряд покинул Махенге и выступил в путь, первый из целого ряда этапов форсированного марша в направлении реки Рувума.

37

В состоянии полного умственного раздрая, вызванного, видно, избытком адреналина в крови, Герман Флейшер бродил по своей полностью разграбленной резиденции. Всякий раз обнаруживая новое бесчинство и поругание, он щурился, и дыхание его учащалось. Но прежде всего нужно было взломать дверь тюрьмы и освободить своих плененных воинов-аскари. Когда они через дыру в стене вышли на волю, он коротко приказал сержанту в качестве наказания за их полную воинскую несостоятельность выдать каждому по двадцать ударов кибоко[36]. Сам стоял рядом, смотрел, слушал смачные удары кнута по обнаженным спинам и пронзительные вопли наказуемых, и это зрелище немного его утешило.

Впрочем, успокаивающее действие телесных наказаний сразу испарилось, как только он вступил на кухонную территорию своего хозяйства и обнаружил, что кладовая, где он так усердно собирал и тщательно хранил продукты питания, теперь совершенно пуста. Это открытие едва окончательно не сломило его дух. Флейшер уныло вспомнил былое изобилие, рот его наполнился слюной, и ему стало так жалко самого себя, что обвислые щеки мелко затряслись. Чтобы только восстановить запасы колбасы, понадобится не менее месяца, а уж о сырах, доставляемых ему из отечества, и говорить нечего.