У Чарльза сердце надрывалось, когда она наблюдал за этой погоней, поскольку к нему на «Бладхаунд» не поступило ни одной просьбы напрячь силы и сделать рывок. Резервы для увеличения скорости у него были, конечно, но их берегли на будущее: когда настанет нужный момент, крейсер сможет за пятьдесят минут сблизиться с «Блюхером» и открыть огонь на поражение, правда при непременном условии, что тот ответным огнем не превратит его в пылающий факел.

Итак, три боевых корабля на всех парах шли на север, догоняя вечно убегающий горизонт. Два длинных, летящих стрелой крейсера, оставляющих за собой шлейфы плотного, вонючего дыма, клубами валящего из трех труб на каждом, оскверняя радостно играющую солнечными бликами поверхность океана длинным двойным черным шлейфом, который медленно рассеивался в воздухе под легким восточным ветерком. Тем временем маленький «Бладхаунд» медленно, но верно заходил к «Блюхеру» сбоку, откуда, когда придет время, он станет наблюдать за тем, как ложатся снаряды, выпущенные «Орионом», и корректировать его огонь. При этом «Бладхаунд» постоянно держался от неприятеля за пределами пятнадцатимильной зоны, куда не могли добраться орудийные коготки «Блюхера».

– В любой момент можно ожидать, что «Блюхер» откроет огонь, сэр, – сказал штурман, выпрямляясь над секстантом, которым он измерял угол между сближающимися курсами двух крейсеров.

– Да, – согласно кивнул Чарльз. – Фон Кляйн должен сделать попытку и нанести несколько удачных ударов даже с такой дистанции.

– Не очень-то приятно будет на это смотреть.

– Для нас главное – не суетиться, запастись терпением, скрестить пальцы на удачу и надеяться, что старина «Орион» сможет… – Чарльз резко оборвал себя и сорвался с кресла. – Ну вот! «Блюхер», кажется, что-то затевает!

Силуэт германского крейсера за последние несколько секунд решительно изменился. Расстояние между его трубами расширилось, и теперь Чарльзу были видны горбатые очертания башен его носовых орудий.

– Ничего себе, он меняет курс! Этот мерзавец, черт побери, разворачивает к нам все орудия!

Лейтенант Кайлер внимательно всматривался в лицо капитана. Во сне оно казалось совершенно умиротворенным. Его лицо напомнило Кайлеру картину, которую он видел однажды в кафедральном соборе Нюрнберга, – святой Лука кисти Гольбейна. Те же тонкие черты, золотистая борода и усы, обрамляющие подвижные, чувственные губы. Он быстро отбросил эти мысли и наклонился. Осторожно коснулся плеча фон Кляйна.

– Капитан… Господин капитан, – позвал он.

Фон Кляйн открыл глаза, дымчато-голубые, слегка затуманенные со сна; но голос прозвучал бодро: