– Я видел короля вчера вечером, – ответил он, – он был уставший и грустный, но ни о каком таком срочном деле не вспоминал.

– Утомили его забавы, – прервал немного издевательски каштелян Черский, Пстроконьский, – хочет развлечься, слушая польские речи, которые понимать не будет.

– Ручаюсь вам, – стал в оборону Тенчинский, который всегда старался заслонить короля, – что он рад бы нашей речи научиться.

– Нет для этого лучшего способа, – добавил Пстроконьский, когда уже входили в залу, – как на польке жениться. Пусть ускорит свадьбу с инфанткой. Probatum est.

Сенаторская зала, довольно обширная, украшенная, казалась грустной и пустой. Пыль лежала на лавках и, несмотря на открытые окна, запах нежилой пустоши, пыли и забвения пронизывал воздух.

Медленно стягивались господа сенаторы, предвидя, что численность будет небольшой. Тихо вошёл маршалок Фирлей и, едва поздоровавшись с теми, которых застал, занял место на стороне первой лавки. Вошёл потом Остафий Волович, каштелян Троцкий, приветствуя Зборовского, который разговаривал ещё с Тенчинским, за ним явился Жалинский, каштелян Гданьский, достаточно покорный и скромный.

Немногих дольше можно было ожидать. Напрасно спрашивали о нескольких, узнав, что их в городе не было.

Важнейших совещаний никто не ждал, а весна вызывала всех на деревню.

Король обычно довольно долго заставлял себя ждать, и в этот раз не ожидали его скоро, собравшись в маленькие кучки, когда Тенчинский, выйдя на минуту, вернулся, объявляя короля.

Отворились широко двери. Генрих шёл, ведя за собой Пибрака, как переводчика, для помощи.

Взгляд на него указывал, что он прибыл с чем-то важным, лицо имел мрачное и торжественное.

Вдобавок необычная одежда обращала взгляды. Весь одетый в чёрное, даже без цепочки на шее, король на спине имел какой-то чёрный тяжёлый плащ, волочащийся за ним, какого никогда не носил.

Едва господа сенаторы заняли места, когда Генрих вынужденным голосом, понурым, начал говорить.

– Я пришёл, господа сенаторы, поделиться с вами своей болью. Дошла до меня от королевы-матери грустная новость, что любимейший брат мой, король Франции, окончил жизнь. Не сомневаюсь, что вы отдадите ему надлежащую честь, потому что Польшу он любил также, как Францию и был ей самым доброжелательным.

Едва задержавшись на минуту, Генрих дал знак Пибраку, чтобы прибыл ему на помощь. Сенаторы поглядывали друг на друга, сидя в молчании, всех их охватила какая-то тревога и беспокойство.

Но Пибрак уже, достав письма из Франции, начал их читать.

Предчувствовали, что король будет, наверное, требовать позволения отъехать для захвата власти, и сенаторы изучали друг друга глазами, пытаясь понять, что делать и как должны отвечать, когда король сам за Пибраком возвысил голос: