Привлекло чрезвычайное, почти неестественное спокойствие и резигнация, с какой начал говорить.

– Я буду вынужден, – сказал он, – направиться во Францию, – это несомненно; между тем, регентство в руках моей матери, в стране царит спокойствие, ничего не угрожает. Поэтому у меня есть время подождать, но обдумайте мой отъезд и решите.

Прежде всего, – добавил он, поворачиваясь к тем, которых особенно желал привлечь на свою сторону, – прежде всего нужно дела этого королевства так устроить, чтобы ему спокойствие и хорошее правление было обеспечено. Это моя обязанность и мы должны срочно этим заняться.

Всё, что он говорил, было таким красивым, рассудительным, таким льстивым, что никто из сенаторов не нашёлся что ответить. Молчали под впечатлением известия, которое их встретило совершенно врасплох, а они были в таком маленьком количестве, что боялись что-либо решать.

Король вздохнул.

– У нас есть время, – повторил он, – ничего туда не гонит, – сказал он после маленькой паузы, – однако же ничего предвидеть невозможно. Для дел моего французского королевства могу стать нужным, поэтому я просил бы вас, чтобы вы ускорили созыв сеймиков и сеймов.

После речи короля царило молчание, шептались, советуясь, кто ответит. Выпало на Зборовского, который начал со слов скорби и сочувствия к королю.

– Милостивый пане, – добавил он, – позволишь, чтобы мы, так неожиданно застигнутые, могли посовещаться. Дело великой важности, нас маленькая кучка, а ответственность лежит важная.

Услышав это, король, как бы рад был освободить себя от дальнейших разбирательств, живо встал и объявил через Пибрака, что оставляет панов сенаторов для дальнейшего обсуждения, что им делать дальше, а сам собрался к выходу.

Собравшиеся паны, в молчании попрощавшись с Генрихом, остались на своих местах, и после его ухода сидели встревоженные, неуверенные, что предпринять, словно молния упала между ними.

На лицах видно было замешательство. Особенно Карнковский, епископ куявский, дрожащий, казался доведённым до отчаяния этой новостью.

Он принадлежал к тем, кто с Тенчинским поддерживали короля и складывали на него самые большие надежды. Сама мысль, что Генрих мог бы уехать, и, пренебрегая польскими делами, посвятить себя Франции, устрашала епископа.

Вскоре после выхода короля приготовились к пылкому диспуту в зале сенаторов, и три часа продолжались разные голоса, нарекания, страхи, прогнозирования, которые тем окончились, с чего начинались; нужно было как можно скорей созывать панов, разослать письма шляхте, собрать народ, чтобы решить, можно ли допустить своему новоизбранному королю выехать во Францию, где мог подвергаться гражданской войне и опасности.