Полковник интересовался продовольствием.

— Пять.

Полковник сел на подушку.

— Превосходно. Ах, что за девочка, — сказал он. — Нет, господин поручик, жизнь все-таки великолепная штука.

— Я проигрался, — уныло возразил адъютант.

— Но вы же сказали — пять.

— Ну да, если они дойдут благополучно, я вознагражу себя с лихвой, — согласился поручик и, подумав, добавил: — Еще новость, профессор Бакко прибыл.

Полковник вскочил на пол.

— Великолепно! — закричал он. — Мы проверим его магию. Одеваться!

V

В четыре часа дня того же двадцать пятого все билеты были проданы. Жаждущих попасть на сеанс не убывало.

Кассирша перевернула над кассой картонку, захлопнула окошечко, завязала выручку в платок — красный с белой полоской по борту — подарок англичан, — трубочкой свернула корешки билетов и пошла к синьору Бакко.

— Трепало! — сказал бородач в свитке, глядя в упор на кассиршу. — .Небось господа офицерье все попадут, а нам на панели стоять прикажете. Половину билетов в очередь принесла — остальные по домам разбазарила. Стерва!

В квартире у Верочки по Полтавской улице, дом 8, каждый был занят по-своему. Синьора Руфь кушала. Она сидела в кресле за столом, подняв перед собою руки, меланхолично ломала горячий корж; густо напудренный нос раздувал ноздри.

— Ах, мой друг, — говорила она синьорите Пине, — ты чрезвычайно чувствительная, ты плачешь непрестанно и до и после, а мужчины любят, чтобы плакали до, но ни за что не после.

Синьорита Пина откусывала нитку; на коленях у нее лежало цирковое традиционное газовое платье с короткой пышной юбкой, — она пришивала к ней блестки.

— Не твое дело, — сквозь зубы отвечала синьорита, — ты можешь смеяться, а я плакать. У каждого своя работа.

И, завязав узелок на нитке, добавила:

— Как бы сегодня всем не плакать.