– Скажите, за что мы сегодня голосуем? – спросил Помпей у распорядителя.

– Необходимо решить, одобрить или осудить действия Цезаря в Греции, – ответил тот.

– Понятно. И на какой же позиции стоит сенатор Катон? – осведомился Помпей, не глядя на развалившуюся в кресле фигуру, после его слов внезапно выпрямившуюся.

Распорядитель рискнул взглянуть на Катона.

– За осуждение, – в замешательстве пробормотал он.

Помпей заложил руки за спину, и находившиеся рядом с ним заметили, как побелели костяшки его пальцев, когда сенатор снова заговорил:

– Тогда я буду голосовать против.

В полной тишине он долгое время смотрел Катону в глаза, пока у всех присутствующих не появилась уверенность, что между ними возникла смертельная вражда.

– Больше того, я призываю своих сторонников тоже голосовать против. Я призываю всех, кто мне должен, отдать долг своим голосом. Рассчитайтесь со мной здесь и сейчас!..

Сенат взорвался гулом голосов: люди обсуждали последствия подобного поступка. Фактически это было объявлением войны. Катон, когда распорядитель объявил голосование, так поджал толстые мясистые губы, что они образовали тонкую линию, выражающую высшую степень раздражения. Призвав всех своих сторонников, Помпей отбросил прочь годы осторожных соглашений и альянсов просто для того, чтобы на публике показать свое презрение.

Красс слегка побледнел. Со стороны Помпея очень глупо было так поступать, хотя его можно понять. Ни у кого не возникло сомнений в том, кого именно он считал виновным в убийстве своей дочери.

Катон очень нервничал, пока присутствующие взвешивали все за и против и решали, стоит ли им дистанцироваться от него. Распорядитель тяжело вздохнул. По крайней мере, и голосование будет выиграно, и Катон получит очень неприятный урок. Хотя большое количество проголосовавших было связано долгосрочными обязательствами с Помпеем и все это понимали, для толстого сенатора отнюдь не просто было оставаться один на один с сотней коллег, настроенных против него.

Голосование закончилось очень быстро, и Помпей сел на свое место, чтобы принять участие в обсуждении должности, которая по возвращении в сенат должна быть дарована Цезарю. Поскольку большинство сенаторов очень хотело выйти из душного зала на свежий воздух, все произошло очень быстро, Катон почти не принимал участия в обсуждении, словно окаменев от унижения, свалившегося на него.

Когда сенаторы выходили через бронзовые двери, злобная гримаса исказила лицо Катона. Он смотрел на Помпея, выигравшего голосование, но тот проигнорировал его и быстро ушел домой, не сказав никому ни слова.