Юлий крикнул, чтобы открыли ворота, и повел мальчика к конюшне. Некоторых лошадей продал Тубрук, когда надо было платить выкуп, но скакунов лучших кровей он оставил, чтобы потом заняться их разведением.

Поднималось солнце, когда Цезарь вошел в тень конюшни, принеся туда дыхание человеческого тепла. Он помедлил мгновение, так как лошади повернули к нему головы, чтобы поприветствовать его, вдыхая воздух мягкими носами. Ничего не объясняя, Юлий подошел к молодому жеребцу, которого вырастил и обучил Тубрук, и провел рукой по мощной коричневой спине.

Он надел на коня упряжь и выбрал седло, сняв его с полки на стене. Все так же молча Юлий вывел на утреннее солнце тихонько фыркающего скакуна.

– Почему ты больше не берешь своего маленького пони? – спросил вдруг он у Октавиана, похлопывая жеребца по спине.

Крупный конь возвышался над ним, но стоял спокойно, не реагируя на похлопывание, и ничем не выдавал свой норов, на который так жаловались конюхи.

– Ты знаешь, что мы с тобой родственники, правда? – спросил Юлий.

– Мама мне говорила, – ответил мальчик.

Цезарь немного подумал. Он подозревал, что его отец воспользовался бы плетью, если бы обнаружил, что сын рискует самым лучшим жеребцом, заставляя его скакать галопом по лесам, но ему не хотелось портить радужное настроение, которое сегодня овладело им. В конце концов, он ведь обещал Александрии…

– В таком случае пошли, кузен. Давай посмотрим, так ли ты хорош, как думаешь.

Лицо Октавиана буквально засветилось от радости, когда Юлий вывел лошадей. Мальчик легко вскочил на спину коня. Цезарь сделал это более степенно, но потом вдруг свистнул и пустил лошадь в галоп вверх по холму.

Октавиан мгновение смотрел на него, открыв рот, потом широко улыбнулся, ударил пятками в бока скакуна и пронзительно закричал. Ветер трепал его волосы.

Когда Юлий вернулся домой, Корнелии очень хотелось его обнять. Разрумянившийся после верховой езды, с взлохмаченными волосами, он выглядел таким юным и полным жизни, что это разбивало ей сердце. Женщине хотелось видеть, как он улыбается, чувствовать силу его рук, хотелось спрятаться в его объятиях, но вместо этого она услышала свой сердитый голос, звучавший с привычной уже горечью. При всем своем желании более мягких слов она найти не могла.

– Как ты полагаешь, сколько еще я буду жить здесь, как в тюрьме? – требовательно сказала Корнелия. – Ты вовсю пользуешься свободой, а я ни есть, ни прогуляться не могу без сопровождения твоих солдафонов из Перворожденного!

– Они здесь только для твоей защиты, – ответил Юлий, уязвленный до глубины души.