Ворота охраняла центурия экстраординариев, все еще покрытых пылью после дневного патрулирования. Их командир направил своего коня навстречу подходившим Юлию и Бруту.

– Слушаю, – сказал он просто.

– Я хочу выйти из лагеря на пару часов, – ответил Цезарь.

– Приказано никому не покидать лагерь.

– Я легат Перворожденного, трибун Рима и племянник Мария. Выпусти нас.

Центурион заколебался, боясь нарушить приказ.

– Надо доложить об этом. Если вы выйдете, то нарушите прямое распоряжение Помпея.

Цезарь посмотрел на Брута, мысленно ругая друга за то, что он поставил его в подобное положение.

– Я утрясу вопрос с командующим, когда вернусь. Докладывай, если считаешь нужным.

– Он захочет узнать, зачем вы выходили за ворота, – продолжал центурион, слегка морщась.

Юлию понравилась дисциплинированность легионера, но он с ужасом думал, что скажет Помпей, если центурион все же сообщит ему об их выходке.

– Там есть высокая скала, с которой видно все поле боя, – спокойно сказал Цезарь. – Брут считает, что с ее вершины можно посмотреть на вражеское войско.

– Мне это известно, но лазутчики утверждали, что она слишком крута и на нее никак не взобраться, – заметил центурион, задумчиво почесывая подбородок.

– По крайней мере, стоит попробовать, – быстро сказал Брут.

Экстраординарий в первый раз посмотрел на него, о чем-то размышляя.

– Я могу подождать с докладом три часа, пока не сменится стража. Если к тому времени вы не вернетесь, я должен буду доложить о вас как о дезертирах. Это все, что я могу сделать для племянника Мария, но не больше.

– Хорошо. До этого не дойдет. Как тебя зовут? – спросил Юлий.

– Таран.

– Юлий Цезарь. А это Марк Брут. Вот тебе наши имена. Мы вернемся до смены стражи, Таран. Даю слово, вернемся.

По приказу центуриона часовые расступились, освобождая дорогу к воротам, и вскоре Цезарь с товарищем оказался на каменистой равнине. Где-то впереди, во тьме, находился враг…