За день, большую часть которого Вильям провёл рядом с Анной, он забыл о непримечательном утреннем госте, подарок которого он после завтрака положил под подушку, и вечером, загнанный бодро сидевшими на своих местах посетителями, теряя контроль над ногами, не поужинав, повалился на пол и там же, не накрываясь плащом, уснул.

Следующим днём он проснулся с твёрдым намерением найти предлог, чтобы покинуть паб, вспомнив о том, что не имеет понятия о городе. А сразу за этой мыслью влетела другая, напомнившая, что Анна обещала провести его по самым примечательным местам поселения ещё несколько дней назад.

При первой же возможности разговора с девушкой, которая случилась за завтраком, он, минуя предисловие, начал о волнующем.

– Я хочу посмотреть город. Анна, я помню, что ты отложила нашу прогулку, и прошу вскоре, а лучше, чтобы сегодня мы наверстали те зря пропущенные часы.

Манера его речи не была похожа на ту, что он обычно использовал, говоря с Анной во время работы, отчего та заволновалась о важности прошения и согласилась с условием, что пойдут они за полчаса до закрытия паба, о чём Хьюго, усмотрев повеселевшее лицо дочери, протестовать не стал. А Вильям тут же заиграл радостной улыбкой и перешёл на льстиво-мягкий тон.

«Вы прекрасная молчаливая публика, и как я буду рад ещё написать вам несколько пересказов или уточнений, но вскоре в этом веке нам придётся расстаться. Не волнуйтесь, а то я вижу, как вы встревожились, я же сказал, что только в этом веке. Напомню вам одно выражение, хотя забыл, как оно звучит в первоисточнике, но интерпретирую по своему вкусу: „Скатываясь с волны радости в пучину печали, ты вскоре поднимешься на новый гребень.“. Ха, не пересказал, а перерисовал. Но новый период нашей встречи не сейчас, поэтому, пока повествование не убежало далеко, я перейму у автора её работу и на несколько часов останусь с вами. Итак… Конечно, я не писатель, не люблю использование художественных средств, и в общем предложения скудны на разнообразие, но представление ваше о происходящем, уверяю вас, будет таким же, как если бы эту часть писала она.

Придерусь и объясню последнее местоимение. В начале романа – лет двадцать назад для Вильяма и всего несколько месяцев вспять для Леры – я, по отношению к автору, использовал местоимения и прочие части речи в мужском роде, сейчас же пишу и в женском. Почему? Вообще я пишу так, как нравится мне, но всё же по этому вопросу могу сказать, что применяю род, опираясь на душевное состояние писателя…

За весь рабочий день (только не во время обеда, но то не входило в часы его работы) Вильям ни разу не присел, а снова, взбодрённый с утра обещанием толстушки, носился по залу, в то время как посетители только и успевали, что выдумывать заказы. К началу вечера выживших – то есть не уснувших, имеющих ещё не до конца затуманенный алкоголем разум – во всём пабе осталось не более, чем пальцев на руке (я специально не уточняю, что на вашей, а то вдруг у вас нет пальцев, а то и самих рук, к кому я и автор относимся с крайним уважением, поэтому возьмём стандартное количество в пять отростков на каждой конечности). Понятно, что они люди с волей и уж если не пили днём, не влеклись общим весельем, то и вечером не начнут, поэтому Хьюго, пока эта горстка человек, помогая толстушке и Вильяму, пыталась хоть немного прибрать столы, поднять слетевшие на пол кружки, а после начали выводить приятелей на улицу, выпустил дочку и помощника.