* * *

Так что на полях «Инструкции господам комиссарам его величества, на коих возложена миссия в Вест-Индии», имя Тома-Ягненка было внесено, во всю длину, собственноручно упомянутым государственным секретарем маркизом де Сеньелэ. Вот почему в первый же день их прихода на Тортугу, когда адмиральский вельбот отвозил их с корабля на берег, господа де Сен-Лоран и Бегон, заметив стоявшего на якоре «Горностая» и узнав в нем чересчур знаменитый фрегат упомянутого Тома-Ягненка, также чересчур знаменитого, не смогли ни тот ни другой сдержать тот жест — жест удивления и любопытства, — который Тома, глядя в иллюминатор, заметил, как мы видели, как раз, когда они проходили мимо, — никак, впрочем, не толкуя его и тем более не подозревая, что это жест опасный и чреватый для него угрозами…

* * *

А Южная экспедиция продолжала, стало быть, спокойно подготовляться под благожелательным взором королевских комиссаров, под жерлами молчаливых пушек королевских фрегатов. Тома со своего все еще стоявшего на якоре «Горностая» вволю мог наблюдать это странное зрелище. Но, несмотря на всяческие рассуждения, он никак не мог с ним освоиться; он даже упорно отказывался его понимать. Как же так? Господа де Кюсси, де Сен-Лоран, Бегон и их прихвостни, после того, как сами же столь грозно метали против всяких флибустьеров и всяческой Флибусты гром и молнии, теперь, дивно успокоенные и смягченные, поддерживали это начинание флибустьеров и даже ему покровительствовали?.. Это не подлежало сомнению!.. И каждый день целые караваны шлюпок и плотов, дерзко груженные оружием или свинцом, или порохом в картузах и бочонках, приставали, отнюдь не скрываясь, к кораблям экспедиции…

Оглушенный этим, Тома не выдержал и нарушил, наконец, на один день свое молчание. Луи Геноле, тоже очень удивленный, должен был прервать самую длинную из своих послеобеденных молитв, чтобы дать ответ корсару и обсудить с ним положение.

— Пресвятая Дева! — гремел Тома, — пресвятая Дева Больших Ворот! Все, значит, позволено этим людям, а мне ничего? Однако же разве я так же, как и они, они так же, как и я, не Братья Побережья и не Рыцари Открытого Моря? Брат мой Луи, что скажешь? Разве король не достаточно справедлив, чтобы не потерпеть такого неравенства?

Геноле хорошенько не знал, что ответить. Однако же он боялся всего самого худого. И, хватаясь за этот случай, который мог быть единственным, и он обнял руками своего горячо любимого брата и убеждал его, плача и рыдая, отказаться от всего, повиноваться королю, — повиноваться тем самым Богу, который строго карает убийц и душегубцев.