— Кто же поджавшая хвост собака? — сказал он. — Я ли, которого дюжина шпионов не выпускает из виду, боясь, чтобы я не пошел, куда мне заблагорассудится? Или другие, хорошо тебе известные люди, которых все какие ни на есть губернаторы и комиссары ласкают и лелеют, как всякий может убедиться каждый день, прямо на рейде и среди бела дня?

Но она повернулась спиной и не слушала больше. Ло-редан-Венецианец вошел в кабак и в эту минуту садился за стол невдалеке от нее. Она подошла к нему и стала тереться об его плечо, подобно обезумевшей от страсти кошке, трущейся о кота.

— Уж вас-то, наверное, — сказала она затем, — вас-то, наверное, сэр Лоредан, никогда бы не посмели ласкать ни губернатор, ни комиссары!.. И мухи не смеют жужжать слишком близко от вашей шпаги, которая так же длинна, как коротко ваше терпение!..

Она склонила голову набок, чтобы украдкой взглянуть на Тома. Тома не дрогнул. Он пил, безмолвный, развалившись всем телом, медлительный в движениях. Она видела, как он проглотил одну за другой четыре больших кружки рома. Тогда она вдвойне осмелела и обнаглела. Она засмеялась громкими взрывами порывистого и нервного смеха. Затем, вдруг наклонившись, она поцеловала Венецианца, прильнув губами к его губам…

Тома, опустив голову, упорно смотрел в землю.

X

X

В темной каюте дверь была заперта, иллюминатор задраен — было невыносимо жарко. Тома, который не спал, обливаясь потом и почти задыхаясь, соскочил, наконец, со своей койки и бесшумно прошел в кают-компанию, а затем по капитанскому трапу на полуют. Он был полураздет. Ночной бриз заиграл в его распахнутой боевой рубахе, в парусиновых штанах, свободно свисавших с его голых ног. Он перешел с правого на левый борт, затем подошел к гакаборту и облокотился в самом дальнем конце с наветренной стороны, лицом к морю. Небо сверкало звездами, и море, светящееся в глубине, как часто случается под тропиками, казалось, заключало в своих недрах мириады странных факелов, бирюзовое свечение которых — слишком отдаленное — колебалось, потухая и снова зажигаясь ежесекундно, по воле волн. Ночь была прекрасна, прозрачна, как алмаз.

— Черт возьми! — проворчал Тома, говоря сам с собой, — не дурак ли я, что сплю закупоренный в этой адской каюте, когда здесь такая благодать…

Он дышал полной грудью, и морской воздух, весь пронизанный солеными брызгами и полный также ароматов близкого берега, восхитительно обвевал ему виски, шею, грудь. Освеженный, он оставался тут, смотря на горизонт…

Королевские фрегаты стояли на якоре не больше, чем в одной миле. Но на них ничего нельзя было разглядеть, ни корпуса, ни рангоута. Одни только желтые и колеблющиеся штаговые огни мерцали. Да и то их можно было спутать с чуть померкшими звездами, утопавшими в мягком тумане, стлавшемся над самой водой. Тома, смотря и не видя, сначала их вовсе не заметил. И даже, когда пробило полночь, и адмиральская рында ударила восемь раз, а за ней последовали и остальные четыре, Тома, услышав этот слабый и хрупкий перезвон, подумал лишь о колокольнях родной Бретани, часто не настолько богатых, чтобы иметь большие колокола с хорошим, торжественным звоном.