Слова: «Вот в чем дело» – должны были дать вам пищу для размышлений, в них сосредоточились все мои подозрения. А что означала последняя моя фраза насчет ослепления, если не то, что ослеплен не Ларсан, а, напротив, его гипотеза призвана была ослепить нас, понимаете – нас? Я взглянул на вас в тот момент, но вы не дрогнули, вы ничего не поняли. Я же был словно околдован: пока не нашлось пенсне, я считал преступление Ларсана лишь абсурдным предположением. Но зато когда оно нашлось и объяснило возвращение Ларсана в спальню мадемуазель Стейнджерсон, можете себе представить, как я был счастлив, я был просто в восторге! О, я очень хорошо помню, как бегал по комнате словно сумасшедший и кричал вам: «Я оставлю в дураках Большого Фреда! Да еще в каких!» Эти слова я тоже адресовал бандиту. И в тот же вечер, когда господин Дарзак поручил мне наблюдать за спальней мадемуазель Стейнджерсон, а я ограничился лишь тем, что до десяти вечера обедал вместе с Ларсаном и не принял никаких иных мер, успокоившись, что он рядом со мной, – тогда вы могли понять, что подозревал я только этого человека. Это могло стать вам ясно и когда я во время разговора о том, что убийца должен прийти, воскликнул: «Если даже его нет сейчас, то уж к ночи появится наверняка!»

Но было нечто и посерьезнее, что могло и должно было сразу и неопровержимо указать на убийцу, выдать Фредерика Ларсана, а мы с вами этого не заметили. Неужели вы забыли историю с тростью? Да, кроме рассуждений, которые указывали на Ларсана уму логическому, была история с тростью, указывавшая на него уму наблюдательному.

Да будет вам известно, что я очень удивился, когда во время следствия Ларсан не воспользовался этой тростью как уликой против Робера Дарзака. Разве она не была куплена в вечер, когда было совершено преступление, человеком, похожим по приметам на Робера Дарзака? Так вот, прежде чем Ларсан сел в поезд и скрылся, я сам спросил его об этом. Он ответил, что и не собирался этого делать и что мы очень его смутили – тогда, вечером в кабачке в Эпине, когда доказали ему, что он нам солгал. Помните, он сказал, что трость у него из Лондона, а надпись на ней указывала, что она из Парижа? Почему же мы подумали: «Фред лжет. Он был в Лондоне и не мог купить там трость из Парижа»? Почему нам не пришло в голову сказать себе: «Фред лжет. Он не был в Лондоне, так как купил эту трость в Париже». Фред – лжец, Фред, находившийся в момент преступления в Париже, – вот где должны были зародиться подозрения. И вот после вашего визита в магазин Кассетта мы узнаем, что трость купил человек, одетый так же, как Робер Дарзак; несмотря на то, что Дарзак дал нам слово и мы уверены, что купил трость не он, несмотря на то, что благодаря истории с почтовым отделением мы знаем, что в Париже есть человек, похожий на Дарзака, несмотря на то, что мы ломаем голову, кто же этот выдающий себя за Дарзака человек, купивший незадолго до преступления трость, которую мы увидели в руках у Ларсана, – почему, несмотря на все это, мы не сказали себе: «Постой-ка! А что, если этот неизвестный, выдающий себя за Дарзака и купивший трость, которую держит Фред, и есть сам Фред?» Конечно, то, что он агент уголовной полиции, не способствовало возникновению такой гипотезы, однако, увидев упорство, с каким Фред собирает улики против Дарзака, страсть, с какою он преследует беднягу, мы должны были удивиться этой лжи – ведь она означала, что в Лондоне он не был. Все, даже его начальники, считали, что он в Лондоне, а он покупает в Париже трость. Но почему же он ни разу даже не намекнул, что трость могла принадлежать господину Дарзаку? Это просто. Настолько просто, что нам и в голову не пришло. Ларсан купил ее после того, как мадемуазель Стейнджерсон легко ранила его в ладонь. Ему нужно было постоянно держать что-то в руке, чтобы случайно не раскрыть ладонь и не обнаружить рану. Понимаете? Так объяснил мне сам Ларсан, и я помню, как не раз обращал ваше внимание, что он не выпускает трость из руки, – мне это казалось странным. Когда мы вместе обедали, он отложил трость и сразу же взял в правую руку нож, с которым больше не расставался. Я вспомнил все эти подробности, когда мысли мои остановились на Ларсане, но было уже слишком поздно, чтобы это могло мне хоть в чем-то помочь. Поэтому в тот вечер, когда Ларсан притворился спящим, я наклонился и осторожно, чтобы он не заметил, взглянул на его ладонь. Там был лишь небольшой кусочек пластыря, закрывавший уже почти зажившую ранку. Тогда он уже мог утверждать, что поранился чем угодно. Но тем не менее для меня это была еще одна улика, которая вписывалась в мысленно очерченный мною круг. Как сказал мне Ларсан, пуля оцарапала ему ладонь, но крови вытекло довольно много.