Война началась удачно для Московского царства. Уже в первые недели похода, со всех краев Смоленщины, Восточной Беларуси и Ливонии стали стекаться в ставку вести о взятии городов и городков, был осажден и должен был вскоре пасть и сам Смоленск. Однако для Бориса Семеновича, который начинал войну одним трех крупнейших воевод, она складывалась совсем безрадостно. Из-за его ошибки, произошел разлад в движении нескольких полков, они не смогли в нужное время и в нужном месте соединиться, из-за чего крупным отрядам поляков удалось избежать разгрома, и они теперь, вместо того, чтобы сидеть в темнице в Москве, доставляли много неприятностей московитам. Сам Борис Семенович, разумеется, считал эти обвинения вопиюще несправедливыми, и говорил, что если он в чем и повинен, так это в том грехе, что увидев как-то оборванных и оголодавших ратников одного из полков, Шереметьев отпустил их в тыл, а не отправил на убой. В самом же неудачном маневре князь, по его словам, не только не был, но и не мог быть виноват, поскольку вовсе не руководил задействованными в нем полками. В глубине души старый царедворец понимал, с чем была связана опала, хотя и предпочитал о том помалкивать: решая вопрос с отпуском служивых, он имел неосторожность опираться на человеческие чувства и здравый смысл, поэтому отпустил их самовольно, не ставя в известность царя и не запрашивая царского указа. Бессмысленную гибель подчиненных ему бы простили, но самовольство – никогда. Поэтому, когда князь Борис совершил этот промах, использовать его для объяснения военной неудачи и удара по самому князю для его противников при дворе было уже детской задачкой. Таким образом, Шереметьев оказался в опале, и послан был штурмовать маленькую крепость на самой окраине Смоленщины, неожиданно оказавшую сметавшему все на своем пути московскому войску упорное сопротивление. А называлась крепостишка не иначе, как Шереметьин – это была столица древнего удела рода Шереметьевых, от которой он и получил свое названия. То ли в насмешку, то ли в утешение, но князь Борис с сыновьями был, после своей неудачи, направлен царем именно сюда. Артемонов нисколько не сомневался, что с Шереметьевым обошлись несправедливо, и просто воспользовались его промахом, при дворе это умели, однако, положа руку на сердце, он не назвал бы князя Бориса прирожденным военачальником. Шереметьев был образцовый московский помещик из крупного рода, добродушный, хлебосольный, но далеко не воинственный. Он, безусловно, был убежден в глубине души в том, что старомосковское дворянство уже по самой своей природе стоит выше всех остальных ветвей человеческого рода, и эта убежденность проявлялась порой в его поведении, однако не делала его ни жестоким, ни высокомерным, даже и к самым низшим по положению людям. Проведя почти всю сознательную жизнь при дворе, он неплохо разбирался в государственных делах, а еще больше – в делах того мирка, который окружал царя в его повседневной жизни. Но и здесь Борис Семенович не стремился лезть на рожон, предпочитая скорее выказывать исполнительность, нежели блистать умом или красноречием – а ни того, ни другого лишен он не был. Войну же, тем более с непобедимой до той поры Республикой, князь воспринимал как стихийное бедствие, которое нужно перетерпеть, но только не как случай показать себя. С самого начала похода он старался проявить наиболее возможную исполнительность и преданность, и поэтому особенно сильно проклинал себя за допущенный промах, шедший прямо в разрез со всей линией его поведения. В этом отношении сыновья князя Бориса – старший, уже знакомый Матвею Никифор, и младший Александр – заметно отличались от отца. Оба были не лишены способностей к военному делу и воинственного пыла, а у Никифора, на взгляд Артемонова, его было даже с избытком. Оба обещали стать со временем хорошими воеводами, но сейчас оба были юношами, не достигшими и двадцатилетнего возраста.