– Князь Борис Семенович! Говорит, хотят они в своей слободке большого идола поставить из дубового ствола, сажени в три высотой. Вроде бы, и волосы, и бороду хотят ему из соломы делать, и в красный цвет покрасить, а самого – лазурью расписать.

Шереметьев безнадежно всплеснул руками.

– Святые угодники! Да скажи ты им, иродам, чтобы хотя бы не раскрашивали – это ведь позор и соблазн какой, если кто увидит. А как главный воевода будет проезжать, или…

– Прости, воевода, это уж я пошутил, насчет идола. Не понимаю я чухонскую речь – аглицких и скотских немцев язык знаю, остзейских немного, ну ляхов, само собой. Алмаз к тому же и по-латински и по-гречески понимает. А это наречие, прости уж, князь, не довелось выучить.

– Шутить вздумал? Смотри, батогов велю тебе всыпать, не посмотрю на капитанский чин!

Воевода обычно был совсем не против пошутить сам, и на шутки не обижался, но сейчас, похоже, Артемонов хватил через край. Он почтительно поклонился князю, и спросил чухонцев, не владеет ли кто-нибудь из них языком ливонских немцев. Когда те нехотя в этом признались, удалось выяснить, что чухонцы всего-навсего хотели бы порубить деревьев для строительства и подновления землянок, и просили боярина дать им солдат для охраны, так как по лесу бродили самые разные отряды и ватаги, и было небезопасно. Несмотря на сохраняемую строгость, было видно, какое искреннее облегчение испытал князь Шереметьев.

– Капитан Артемонов! Изволь это дело устроить. Будет твоих людей мало – из другой роты возьми. И жду твою милость на совет, без опозданий.

Отдав это приказание воевода, гордо задрав бороду, удалился, а Матвей поплелся рысью следом за чухонцами, с ненавистью глядя на их мохнатые затылки.

Глава 2

Глава 2

Военные советы в последнее время вымотали Матвею Артемонову всю душу. Устраивать их боярин Шереметьев любил чрезвычайно, так он коротал время и успокаивал сам себя, полагая, что, проводя много часов в разговорах со своими подчиненными, он крепче держит в руках вверенное ему войско. Собравшиеся же на совет воеводы, казалось, играли в игру, целью которой было говорить как можно дольше, как можно меньше при этом касаясь сути дела. Этим особенно грешили сам Борис Семенович и его младший сын Никифор – тот самый, что служил когда-то в рындах вместе с Матвеем Артемоновым. Несмотря на молодость, Никифор давно уже был стольником, а уже зимой, по завершении нынешнего похода ожидалось, что ему будет сказано боярство, так как чин окольничего представители их рода миновали. Утомительное пустословие советов угнетало, особенно при мыслях о том, сколько полезного можно было бы сделать это впустую потраченное время. Кроме того, Матвей давно уже считал, что доводами разума никого нельзя ни в чем убедить, и тем менее, чем более простые и ясные вещи пытаешься объяснить. Посещение же шереметьевских военных советов утвердило его в этой мысли окончательно. Была, однако, у этих заседаний и приятная сторона: домовитый князь, любитель усадебного покоя и довольства, сумел за долгие недели осады окружить себя и своих приближенных в ставке почти таким же уютом, как и в родной вотчине. Помещалась ставка в теплой и добротной избе, которую срубили лучшие из бывших в полку плотников, из Олонецкого края, а под избой был вырыт глубокий погреб, где находилось место самым разнообразным припасам и многочисленным бочкам с вином, медом и пивом, которыми полковой воевода щедро угощал вечером всех участников совета, а в другие дни – вообще всех начальных людей, урядников и отличившихся рядовых. Прислуживали боярину несколько десятков хорошо одетых и откормленных дворовых, полностью освобожденных от каких бы то ни было военных повинностей. Одним словом, для того, чтобы почувствовать себя совсем как в родной усадьбе, Борису Семеновичу не хватало только борзых собак и охотничьих птиц, по которым и он, и его сыновья очень скучали.