– Ваша милость! – учтиво обратился Драгон к Матвею на родном языке, – Неужели Вы вынуждены обременять себя столь тяжелой работой в такой приятный день?

На тяжелую работу Матвей вышел по личному указанию майора Драгона, а день был очень далек от приятности, однако по традициям скотских и английских немцев полагалось всегда хвалить погоду, или, во всяком случае, не спорить с теми, кто ее хвалит.

– Увы, господин майор! – отвечал Матвей на том же наречии, – Разумеется, в такой день я предпочел бы проводить время иначе.

– Мне очень жаль, что я не могу разделить с Вами нашу с князем Коробовым богатую добычу – я должен доставить все это, до последней луковицы, к шатру воеводы. Но, надеюсь, мне удастся припасти что-то и для своего обеда. Жду Вас, капитан, вместе с Вашими верными оруженосцами!

Майор коснулся шляпы, слегка поклонился, и поехал дальше.

– Князь Коробов! – крикнул Матвей вслед удалявшемуся Серафиму, – Зачем Вы от нас скрываете, что уже пробрались в крепость, и отняли там у какой-то шляхтянки ее платье?

Возмущенный Серафим, не оборачиваясь, пришпорил коня.

Артемонов развернулся к крепости, и начал разглядывать ее серые бугристые стены и приземистые башни, видневшиеся из-за них каменные домики, шпили костелов и маковки православных церквей. Он не мог себе представить, как ни старался, как их полуголодному и не слишком многочисленному воинству удастся одолеть эту крепкую, хотя и обветшалую местами цитадель. Пространство, отделявшее расположение московских войск от крепости, казалось огромным, особенно не раз пробиравшемуся по нему под пулями и ядрами Матвею, а вырытые шанцы – маленькими и убогими. Стоит ли и вовсе игра свеч, или весь их труд пойдет прахом, когда литовцы первыми же выстрелами перебьют половину наступающих, а вторую половину отгонят на версту от стен? Об этом Артемонов старался не думать. Ко всем прочим неприятностям прибавлялось и то, что какие-то злые силы постоянно срывали земляные работы или уничтожали их плоды. Шанцы то и дело заваливало землей, там рушились перекрытия, пропадали лопаты и кирки. Те, кто творил эти пакости, прекрасно знали где, когда и как копаются окопы, и всегда выбирали для своего вредительства самое подходящее место и время. Осажденные, без сомнений, делать этого не могли, так как даже если бы ляхи и решились на вылазку через какой-то неизвестный русским тайный ход, они попросту не могли знать так хорошо ни расположение шанцев, ни того, где они охраняются, а где – нет. Получалось, что врагов надо искать среди своих, подозревая по очереди всех обитателей лагеря, что было и тяжело, и неприятно. Матвей, забывая о прочих делах, целые дни проводил в размышлениях о том, кому бы такое воровство могло быть выгодно, кто имел возможности его творить, и кто мог быть так хорошо осведомлен обо всех работах, даже еще не начавшихся. Он скрывал эти случаи от начальства и большинства сослуживцев, так как те непременно обрушились бы на немецких офицеров, и использовали бы этот повод, чтобы свести с ними счеты. Артемонов же чувствовал, что немцы не могут быть в этом замешаны, хотя затруднился бы ясно обосновать свои ощущения, тем более враждебно настроенным слушателям. Главным образом, дело было в том, что эти наемные служаки никак не могли были быть заинтересованы помогать осажденным литовцам. Их интерес заключался в регулярном получении жалования и продвижении по службе, а и то, и другое зависело от успешности ведения боевых действий, воеводских отписок и донесений дьяков Тайного приказа. В тонкости отношений русских, поляков и литвинов между собой они меньше всего желали вникать, и всегда, когда речь заходила о политических вопросах, держались подчеркнуто отстраненно, с ледяной и равнодушной вежливостью. Они и командовать подчиненными им русскими офицерами старались так, чтобы не вызывать ссор и противодействия с их стороны, и часто выполняли самые дурацкие распоряжения воевод, лишь бы не вызвать их гнева. Точно таков был и начальник Матвея, Филимон Драгон: он явно стремился подружиться с Матвеем и заручиться его поддержкой, тем более, что Артемонов был одним из немногих собеседников, с кем шотландец мог поговорить на родном языке. Свою власть над Артемоновым и прочими офицерами шквадроны, в отличие от всегда кичившихся своим положением московских воевод и дьяков, он проявлял крайне редко и неохотно. Поэтому самим срывать ту работу, от которой зависело их служебное положение и денежное благополучие, немецким начальным людям было никак не с руки. Но объяснить это землякам-московитам, подозревавшим немцев в самых тяжких грехах уже из-за их наряда и вероисповедания, было бы очень тяжело. Конечно, иноземцев могли и подкупить. Однако, именно по причине неискоренимого недоверия к ним, немцы находились под таким внимательным наблюдением, что к ним и муха незаметно подлететь не могла. Но, может быть, еще давно, до прибытия в Московское Царство, они были совращены давними врагами Руси? Этого нельзя было ни доказать, ни опровергнуть, и поэтому полностью исключить злонамеренность немцев даже не веривший в нее Артемонов полностью не мог, и это еще больше угнетало Матвея. Он вздохнул, и решил, чтобы разогнать мрачные мысли, поехать вместе с Яковом и Митрофаном на обед к Драгону. Обеды эти отличались всегда добротностью приготовления, и сопровождались основательными возлияниями. Майор научил своих подчиненных перегонять не ржаную бражку, а пиво, получая таким образом в большом количестве необычный, но примечательный по вкусу напиток. Драгон с большим занудством относился к перегонке, утверждая, что для качества напитка имеет значение и то, где был выращен ячмень, и то откуда бралась вода, и еще тысяча всяких мелочей. Матвей же полагал, что, может быть, в мирное время все это и имеет значение, но при осаде забытой Богом в лесах и болотах крепости важно лишь немного расслабиться и согреться. Предвкушая радости обеда и дружеского общения, Артемонов поднялся и направился к своей лошади, но тут увидел несущуюся к нему во весь опор фигуру, в которой угадывался дьяк Приказа Тайных дел Илларионов. Поспешность дьяка предвещала не самые приятные вести.