– Матвей Сергеевич! Собирайся, воевода зовет, и срочно! – закричал еще издали дьяк.

Артемонов тяжело вздохнул. Прощай обед, прощай, и который уже день подряд, занятия с ротой по стрельбе и бою с пиками. Полковой воевода, думный боярин князь Борис Семенович Шереметьев, никогда не вызывал к себе Матвея по серьезным делам – их он предпочитал объявлять в самый последний момент, когда и сделать было уже ничего нельзя – а исключительно по всяким мелочам, но всегда требовал большой срочности.

– Поехали, раз уж срочно!

Матвей позвал Якова с Митрофаном, распорядился собрать солдат и отвести их в лагерь и, по возможности, найти время на строевые занятия, сам же грустно двинулся рысью следом за Илларионовым. В съезжей Большого полка, где начинал этот поход Артемонов вместе с Афанасием Ординым и дьяком Котовым, все недолюбливали Илларионова, избегали его и, не особенно разбираясь, считали соглядатаем и навуходоносором. Из-за этого Матвей был крайне расстроен, увидев дьяка и здесь, в полку Шереметьева. Однако постепенно он стал больше общаться с Илларионовым, носившим, как выяснилось, странное имя – Алмаз Иванович, и тот раскрылся как весьма умный и наблюдательный человек, знавший в совершенстве Соборное уложение и прочие приказные книги, а также и несколько иностранных языков. Сомнений в том, что Алмаз внимательно следит за всеми начальными людьми полка и доносит о них куда следует, впрочем, не было, но Илларионов невольно оказался для Матвея союзником в частых противостояниях с поместным воеводством.

– Чего же там у Бориса Семеновича случилось? Ляхи нас обложили, или сам хан со всей ордой идет?

Илларионов только махнул рукой, и вскоре Матвей понял, что тому попросту не хватало красноречия, чтобы изобразить ожидавшее их.

На большой и весьма красивой поляне, окруженной толстыми старинными дубами, поросшими плющом, стоял князь Борис Семенович с парой своих стряпчих, а вокруг него угрожающе толпилось дюжины три мрачных чухонских мужиков. Чухонцев, как закоренелых язычников и врагов всякого христианства, разрешалось брать в полон, чем и пользовались воеводы побогаче, имевшие возможность отправить захваченную чухну под охраной в свои имения. Делали это дворяне, как правило, не для развлечения и корысти, ибо пленные чухонцы доставляли им множество трудностей и неприятностей, а из-за безлюдья своих поместий, не успевших прийти в себя после Смуты, а теперь вновь разоряемых войной, и в придачу к ней – чумой, слухи о которой становились все более настойчивыми. Домовитые, привычные к лесной жизни чухонцы быстро устроили при лагере что-то вроде деревни, состоявшей из невысоких, но крепких полуземлянок, которые они, несмотря на лето, почти каждый день основательно топили. Чухонцы пробовали даже завести скотину, однако та держалась в их поселении не дольше нескольких дней, после чего безжалостно кралась, отнималась и съедалась оголодавшими служивыми, и они вынуждены были ограничиться несколькими огородными грядками, которые тоже приходилось день и ночь охранять. Небогатый, но ладный быт чухонцев заметно отличался в лучшую сторону от жизни самих ратных людей, которые, за исключением, пожалуй, наиболее знатных сотенных и старшего офицерства, ютились в шалашах и грязных, вечно затопленных водой землянках. Наверно, и они бы могли устроиться получше, однако у них уходило много времени на службу, которая отнимала вдвойне много сил из-за холода и сырости здешней погоды. Чухонская деревенька была окружена невысоким тыном, который не столько удерживал чухонцев от побега, на который они вряд ли бы решились в незнакомой, охваченной войной местности, населенной говорящими на другом языке людьми, сколько оберегал их самих от разграбления или угона татарами, казаками или шляхтой, а также от утраты их главной драгоценности – пары десятков стройных, русоволосых и краснощеких молодых девок. При своей хозяйственности и сдержанности, чухонцы придерживались многих диких обычаев. Так, они не изготавливали лаптей или другой привычной обуви, а обматывали ноги широкими полосами древесной коры, ходили, независимо от пола, полуголыми, а детишки, включая и весьма развившихся уже девочек – и вовсе голышом. Чухонские прически отличались необычностью: они всю жизнь не стригли волос, а отраставшие длинные космы и бороды завивали в разного рода пучки и косички, делавшие их похожими то на домовых, то на леших. На полуголых же телах чухонцев были хорошо видны сложные рисунки наколок. Но самое главное: язычники не держали у себя ни икон, ни крестов, не имели и своего попа или дьякона, а поклонялись небольшим, но жутким деревянным идолам, которых, днем хранили в землянках и доставали только ночью для того, чтобы плясать вокруг них при свете костра настоящие бесовские танцы. Все это приводило в ужас суеверных московитов, и в темное время никто не решался приблизиться к чухонскому поселению, а отправиться туда ночью в караул считалось большой неудачей и чуть ли не наказанием. Однако днем вокруг тына стояла порой стена из солдат, драгун и стрельцов, которые с неудержимым детским любопытством разглядывали чухну и переговаривались шепотом. Чухонцы привыкли к этому, и не обращали на зрителей никакого внимания, только изредка бросали на тех суровые взгляды. Они быстро сообразили, что их жутковатый, в глазах русских, образ им вовсе не вредит, скорее напротив, и всячески его поддерживали.