– Да какой же толк для нашей родовой чести, если ты войско под татарские стрелы выведешь, да несколько сот людей положишь? А сам погибнешь – кто отцу станет помогать?

– Не знаю, Сашка, не могу объяснить я, но чувствую: висят над нами эти татары, мешают. Мне как будто на душе тяжело от них. Начнется приступ – будут тут как тут, и много нам крови попортят. Да и начнется ли… Да и чем ты меня пугаешь? Погибнем? Да не для того ли мы и пришли сюда, чтобы погибнуть с честью и со славой? Хорош сегодня был ужин, но думаешь, я хочу еще лет тридцать каждый вечер так нажираться до икоты, как мы сегодня? Так хряк живет, а мне и одного раза достаточно – завтра вкуснее сегодняшнего не будет. Я – дворянин, и я – Шереметьев! А ты, Сашка – Шереметьев ли?

Александр стиснул зубы, но пока что сдержался.

– А пожить с честью и со славой ты не хочешь, Ника, и роду чести добыть? Бессмысленной-то гибелью, какую славу найдешь? Разве что дурную. Послушал бы умных людей. Вот немцы наши – по два десятка лет каждый провоевали, лучшие войска в Европе видели, а мы с тобой?

– Немцы твои! Удивляюсь я на эту царскую забаву – как будто без немцев нельзя ляхов разбить. И без них, нехристей, справимся!

– То-то хорошо в Ливонии да под Смоленском справлялись! А в Смуту? Били нас, Ника, до сих пор ляхи, все время били. А все потому, что они у немцев учатся, и нам бы поучиться, а не щеки надувать.

– Да ты, я посмотрю, ляшский холоп! Так велю я тебя, холопа, на конюшне выдрать, у меня разговор короткий!

С этими словами Никифор ухватил Александра за шиворот и принялся тащить его вверх, а тот, сверкнув глазами, ничуть не слабее уцепился за отворот никифорова дорого кафтана, и братья шумно повалились с лавки на пол. Музыка стихла окончательно.

– Ах вы, бесовы отродья! – закричал князь Борис, хватаясь за широкий пояс – По плетке соскучились? Так обоих перепорю! Не научились пить, сопливые – так не садитесь со взрослыми людьми. А ну, прочь с глаз моих!

Молодые воеводы, пристыжено наклонив головы, удалились.

– Давайте же объединим усилия, чтобы обуздать этого паладина! – не без некоторого восхищения прошептал Драгон на ухо Артемонова.

– Это именно то, чего я хотел бы, майор.

– А все же, таким и должен быть юноша. Дай Бог дожить ему до того, чтобы поумнеть!

Матвей продолжал общаться с Драгоном до конца вечера, однако неприятное чувство, завладевшее им после того, как Филимон Афанасьевич ушел от разговора о шанцах, никуда не девалось, и только укреплялось в душе Артемонова. Он был разочарован, а главное, ему приходилось теперь, невольно, задуматься о словах тех, кто во всем подозревал немцев – словах, которые он всегда считал глупыми и нестоящими. И правда, с чего бы Драгону избегать этого разговора? Никаких видимых причин для этого у шотландца не было. С другой стороны, такой хитрый человек, как Драгон, мог бы вполне уйти от обсуждения неприятного для него вопроса так, что собеседник ничего бы и не заметил, а не обрывать разговор столь подозрительным образом. С этими мыслями Матвей вышел на крыльцо избы по окончании ужина. Гости шумно, с песнями и молодецким свистом, расходились кто куда.