Наконец показались огни «Франконии», причудливо отражённые в водах бухты. Бывший океанский лайнер компании Cunard хотя и был переоборудован под военный транспорт, но и в этом скромном качестве смотрелся чудом техники на фоне руин строений середины XIX века, в которые обратила Севастополь война. По соседству с «Франконией» был пришвартован и «Катоктин». На борту его Рузвельт ужинал стейком, пока часть его свиты, включая Анну, Кэти и Аверелла, сошла на берег послушать устроенный в честь гостей концерт военно-духового оркестра Черноморского флота{709}. Репертуар был самый что ни на есть эклектичный – от матросских песен до русских народных, от соло на баяне до «Голубого Дуная» Штрауса. – И даже ноты американского хита Ирвинга Берлина “This Is the Army, Mr. Jones”[82] оркестранты где-то раздобыли{710}. Концерт дали в Севастопольском театре[83], здание которого было отстроено одним из первых и всего за пару месяцев.

Сара, прибывшая в Севастополь позже американцев, на этот концерт не рвалась вовсе. После того, как она ступила на палубу «Франконии», убедить её сойти обратно на сушу было бы трудно. После крымской недели их судно производило «просто ошеломляющее впечатление». Она всего-то и успела, что взойти по трапу и за «три коротких минуты» добраться до каюты, а уже чувствовал себя так, будто «покинула тусклый, сумрачный мир и попала в нежные объятия цивилизации». Она определенно «не ожидала ничего подобного». У неё теперь даже язык не поворачивался называть «каютой» своё обитое плюшем «будто номер-люкс для новобрачных» и по-домашнему уютное пристанище на борту корабля, – да ещё и со всеми полузабытыми удобствами в придачу. Вскоре стюардесса принесла мартини и горячие сэндвичи с цыпленком из местного ресторана. В конце коридора имелась парикмахерская. «Всё это казалось, – как бы повернее сформулировать, – малость нереальным? – вопрошала Сара в письме Клементине. – В свете близости той реальности, что снаружи, за бортом»{711}.

Для сглаживания встряски от перехода из мира выживания на грани голодной смерти в мир роскоши Уинстон решил задержаться на палубе. Стоя на солоноватом февральском воздухе, он молча взирал на простирающийся за палубным ограждением город{712}. Сара вскоре присоединилась к отцу и вслед за ним окинула Севастополь свежим взглядом. В первый приезд, при свете дня, трагическое зрелище поверженного в руины города потрясло её до глубины души. Сердце разрывалось от переживания за семьи, чья жизнь была разрушена, причём у многих – во второй раз за три или четыре поколения. Но под покровом ночи Севастополь оказался для неё истинным «откровением». Сара застыла как вкопанная. «Помнишь, я тебе говорила об опустошении, о том, что ни единого целого дома в поле зрения не видно, и вообще не очень понятно, где и как живут местные? – писала она позже матери. – Ну так ночью всё и открывается. Чуть ли не из каждой руины, где сохранилась хоть одна комната с четырьмя стенами, из-за досок, которыми заколочены бреши, из подвалов, и даже из груд битого кирпича, исходят и мерцают лучи и отблески света. Это нечто невероятное! И люди здесь невероятные!»