И вот теперь его списали на берег бесцеремонно и без тени благодарности за былые заслуги. Больше им с Рузвельтом увидеться было не суждено.

Прислушавшись, однако, и к последней подсказке Гопкинса, президент привлёк себе в помощники для написания обращения к Конгрессу бывшего судью и вполне толкового речеписца Сэма Розенмана, вызвав его из Лондона в Алжир на борт «Куинси». Тот не видел президента целый месяц, и его облик Сэма встревожил. Президент исхудал до крайности; да и столь измождённым он его прежде не видел. Следующие несколько дней Розенман провёл за составлением речи о конференции, на которой не был, да и мало что о ней знал. Когда же он попытался привлечь самого Рузвельта к участию в написании текста, президента такая перспектива не обрадовала{723}. Вместо этого он сидел днями на палубе, греясь на солнышке, но жизненная энергия его всё иссякала, и всё, на что он был теперь способен – это читать, курить и смотреть на бескрайний океан. Пока отец скорбел по своему другу Уотсону, в работу с Розенманом впряглась Анна – и прилежно исчеркала три черновика речи острым карандашом, будто снова почувствовав себя редактором Seattle Post-Intelligencer{724}.

Наконец 27 февраля в 22:15 они пришвартовались в виргинском порту Ньюпорт-Ньюс, том самом, откуда и пустились в плавание тридцатью пятью днями ранее. На следующий день на Арлингтонском национальном кладбище под дождем состоялись похороны Па Уотсона. А ещё днем позже Рузвельт выступил перед Конгрессом. Там Анна стала свидетельницей того, как её отец впервые позволил выкатить себя перед Палатой представителей в инвалидном кресле. «Надеюсь, что вы извините меня за необычную позу во время представления того, что я хочу сказать, – заявил он Конгрессу, – но я знаю, вы поймете, что мне много легче не таскать десять фунтов на голенях; и к тому же я только что завершил путешествие протяжённостью в четырнадцать тысяч миль»{725}. Министр труда Фрэнсис Перкинс, первая в истории женщина в составе американского правительства, сидела на почётном месте в первом ряду. За три десятилетия знакомства с Рузвельтом она прежде ни единожды не слышала от него ни публичного признания в собственной немощи, ни извинений за неё. Однако речь, произнесённая им из инвалидного кресла, звучала чётко и убедительно, а главное – дарила надежду на мирное будущее. И он был преисполнен решимости оставаться его частью{726}.

Сразу же после выступления президента американская пресса принялась на все лады превозносить Ялтинскую конференцию как великое достижение. В New York Times писали, что трёхсторонние соглашения «оправдывают и превосходят большинство надежд, возлагавшихся на эту судьбоносную встречу», а в New York Herald Tribune отмечали, что «Конференция послужила ещё одним великим доказательством единства, силы и волевой решимости союзников». Washington Post аплодировала лично Рузвельту, заявляя: «Президенту причитаются поздравления за его роль в этом всеобъемлющем достижении»{727}. Но не минуло и недели после обращения президента к Конгрессу, как тон публичных оценок ялтинских договорённостей начал меняться на куда более скептический. Уже 5 марта журнал Time опубликовал занятный материал, жанр которого определил как «политическую сказку». Её автором был штатный фельетонист Time Уиттекер Чемберс, перевоспитавшийся коммунистический шпион, шесть лет назад напрасно предупреждавший Госдеп о предательстве делегата конференции Эдджера Хисса. В этой сказке муза истории Клио и призраки расстрелянных Николая II и его семьи взирают с крыши Ливадийского дворца на проходящее внизу заседание Большой тройки. Призрак государя Николая восхищён речами Сталина: «Какая державность! Какое видение! Какая мощь! Сталин снова сделал Россию великой!»{728} Вся эта сатира, напечатанная в одном из ведущих американских журналов, пронизана острейшим неприятием именно того, что Рузвельт надеялся выдать за свое величайшее достижение.