На обратном пути американцев всю дорогу ждали разочарования. Рузвельт намеревался встретиться в Алжире с Шарлем де Голлем, но французский лидер был настолько взбешён тем, что его не позвали на Ялтинскую конференцию, что наотрез отказал американскому президенту в этой встрече. Тревожился Рузвельт и за Па Уотсона, своего давнего друга, служившего ему источником эмоциональной и даже физической поддержки; пока он ещё выступал публично, часто именно Уотсон помогал ему держаться на ногах. В первую же ночь после прибытия в Египет у Па Уотсона случился инфаркт, и он впал в кому. В то время как британцы принесли человеческие жертвы на алтарь богов войны и мира по дороге в Ялту, с американцев жертвы этим богам были взысканы на обратной дороге. Уотсон так и умер на борту «Куинси» через восемь дней на шестьдесят втором году жизни, будучи на два года моложе Рузвельта.

Потрясённый внезапным сходом Уотсона с круга, Гарри Гопкинс почувствовал себя на борту как в плавучем гробу. И без того никуда не годное самочувствие его ухудшилось настолько, что он понял: долгого плавания через Атлантику ему не выдержать. Он решил сойти с «Куинси» на берег в Алжире и вылететь на родину из Марракеша. За компанию с Гопкинсом дезертировали его сын и Чип Болен. Рузвельт пришёл в крайнее раздражение. Помощь Гопкинса была ему нужна позарез для написания обращения к Конгрессу по итогам конференции, с этим текстом президент был намерен выступить незамедлительно по прибытии в Вашингтон. Но Гопкинсу собственная жизнь была дороже, и принятого решения он менять не собирался. Тогда Рузвельт обвинил своего старого друга ни много ни мало в «предательстве со скуки»{719}.

И снова уламывать Гопкинса отправилась Анна. Как и в Ялте, она застала его в постели.

– Ну пожалуйста, – умоляла она. – Вы должны остаться. Это же просто несправедливо – бросать отца одного и заставлять писать речь самостоятельно.

– Воистину, Анна… Я слишком болен, чтобы работать… Это не шутки… Скажите отцу, пусть он призовёт на помощь Сэма Розенмана. Он сейчас в Лондоне и вполне может вылететь в Алжир и поработать над речью по дороге домой.

И Анне пришлось смириться с поражением.

– Гопкинс не уламывается, – доложила она отцу.

– Пусть убирается, – резко ответил он.{720}

Внутренне Анна вся кипела от злости на советника и обиды за отца. «Я теперь вполне убеждена в том, что этот Гарри Г. – очень неприятный мужик», – сообщила она Джону{721}.

Когда они пришвартовались в Алжире, Гопкинс заглянул попрощаться. Рузвельт был погружён в бумаги и оторвался на секунду, чтобы подать ему руку на прощание и буркнуть: «До свидания»{722}. Гопкинс поднялся из скромных соцработников до высот и славы одного из влиятельнейших американцев и в качестве министра торговли, и в качестве направляющей руки, стоявшей за двумя самыми амбициозными программами в истории США – Новым курсом и ленд-лизом. Рузвельт доверял Гопкинсу служить его ногами, глазами, ушами и голосом на встречах за океаном с Черчиллем и Сталиным в мрачнейшие дни войны. На протяжении пятнадцати лет именно Гопкинс более всех остальных способствовал претворению смелых мечтаний президента в реальность. И последние полтора десятилетия своей жизни вкупе со здоровьем Гопкинс отдал служению Рузвельту.