Я очень боялся, что шум разбудит соседей и они позовут полицию. А в тюрьму, как я уже говорил, мне совсем не хотелось. Из-за страха я совсем перестал соображать, как-то сам собою оказался в руках пистолет, и я наугад выстрелил. Я услышал, что кто-то тяжело рухнул на пол. Когда я пришел в себя, то заметил, что держу в руках пистолет. Тогда я решил отделаться от него поскорее, в темноте нащупал какую-то корзинку, открыл ее, там были тряпки, нитки и всякий этот хлам... Я сунул пистолет вниз, ощупью прокрался по стене и зажег свет.

Тут я услышал, как в замке повернулся ключ, кто-то отпирал дверь. Я мельком взглянул вниз, на полу ничком лежал какой-то мужчина. Я едва успел спрятаться за одеждой, как вошел Мильбург. Когда он переворачивал ле-хсащего, я хотел рассмотреть лицо, но с моего места ничего не было видно. А мистер Мильбург нашел какие-то тряпки и склонился над лежащим, что-то делая... Он, кажется, снимал с того, в кого я выстрелил, одежду... Но вдруг он выпрямился, постоял и после этого поспешно покинул квартиру.

Я снова вылез из ниши и посмотрел, в кого я стрелял.

Да я же стрелял в своего дорогого мистера Торнтона Лайна!

Я убил его!

От тоски и боли я просто потерял рассудок, я не знал больше, что я делаю, и думал только, что надо как-то спасти мистера Лайна. Он не мог и не должен погибнуть. Надо побыстрее отвезти его в больницу. Когда мы с ним до этого обсуждали наш план и решали, как и когда он пойдет к ней в квартиру, тогда он говорил, что автомобиль останется на задней улице, за домом, там гаражи и на нее никто не обратит внимания. Я поспешил на улицу по черному ходу, там действительно стоял его автомобиль.

Тогда я вернулся за мистером Лайном, отнес его в автомобиль и посадил на сиденье. Потом сходил за сюртуком и жилетом и положил их рядом с ним. Доехав до госпиталя Сент-Джордж, я остановился со стороны парка: нельзя, чтобы люди меня увидели, думал я при этом.

Я посмотрел на мистера Лайна, он не шевелился и не стонал. Тогда я ощупал его и почувствовал, что он похолодел. Он умер.

Два часа примерно я сидел рядом с ним в его автомобиле и плакал так, как никогда не плакал. Наконец я взял себя в руки и отнес его на одну из боковых дорожек. Не знаю, почему я не оставил его в автомобиле, я тогда очень плохо соображал, хотя помню, что боялся быть обнаруженным рядом с ним. Но я все не мог решиться покинуть его, я скрестил его руки на груди, сел рядом и сидел возле него еще часа два. Ему было так холодно на траве, так одиноко, и мое сердце истекало кровью. Когда стало светать, я увидел, что на клумбе неподалеку росли желтые нарциссы. Я сорвал несколько цветков и положил ему на грудь, потому что я очень его любил. Потом я плохо помню, что было дальше...»