Год прошел в тревожном ожидании: они надеялись, что предсказанные в Откровении несчастья произойдут, но и страшились их прихода.

Лишь в конце декабря 1666-го, в последние дни этого знаменательного года, весть о Великом пожаре достигла-таки берегов Коннектикута. Полковники передавали из рук в руки полученный от преподобного Мэзера бюллетень. Огнем уничтожены тринадцать тысяч домов, восемьдесят семь церквей, собор Святого Павла. Пострадали те самые приходы, которые до этого навестила чума. Никто не брался сказать, сколько сотен людей погибло, – большинство жертв превратились в горстку пепла. Создавалось впечатление, что Бог в непостижимой своей мудрости счел эти несколько квадратных миль Лондона средоточием зла всего мира. А еще сообщали, что король приобрел ореол героя.

– Ну почему Карл Стюарт и его развратный двор в Уайтхолле не пострадал, – вопрошал Нед, – когда праведные в городе и за его пределами стали жертвой несчастий? Это ли то божественное вмешательство, которого мы ждали?

– Их черед придет, – изрек Диксвелл.

– Но когда? И пока этого не случилось, что нам остается делать, как не молиться за благополучие наших семей?

– Вы ставите под сомнение план Божий?

– Может, и так, ибо вынужден признаться, что не вижу в нем смысла.

Три пары глаз: Рассела, Уилла и Диксвелла – ошарашенно уставились на него.

– Ты больше не веришь, что это год Второго пришествия? – спросил Уилл. – Притом что пожар в Лондоне в точности совпадает с видением из моего сна?

Не в первый раз Неду подумалось, что его зять окончательно свихнулся.

– Мне казалось, что, согласно твоему предсказанию, Второе пришествие должно было произойти здесь, в Новой Англии.

Уилл замялся:

– Так считал мистер Девенпорт.

– Что ж, если оно действительно случится в этом году, то остается всего несколько дней. Так что мы скоро всё узнаем.

В первый день нового, 1667 года Нед встал с рассветом и распахнул ставни. И да, конечно, мир оставался все тем же: двор, дорога, дома в отдалении, тихие и ничуть не изменившиеся. Облаченный с головы до пят в белое Спаситель не прошествовал в то утро по улицам Хедли. Как и в любое другое утро, если на то пошло. Глядя в окно, Уолли ощущал, что ему приоткрылся отблеск великой истины, той самой, что шепотом взывала к его совести много-много лет: Господа нельзя вот так взять и заставить служить насущным интересам людей, каким бы справедливым ни казалось их дело. Само допущение подобного уже грех. Он чувствовал одновременно отчаяние и облегчение.

Тем вечером трое беглецов приступили к ужину в молчании.