– Нет. Да я и вообще не знаю Новую Англию. – Тон ее был нейтральным. Если только она не ловкая лгунья, а это наверняка не так, она говорила правду. Но его вопрос явно ее смутил.

– Да пребудет с вами Бог, мистер Фостер, – сказала она и ушла.

– И с вами, – крикнул он ей вслед.

До сих пор она не назвала ему своего имени. Тем вечером, когда команда задраила люки в качестве меры предосторожности против ухудшающейся погоды, Нэйлер заметил, как Фрэнсис разговаривает с неизвестным ему пожилым мужчиной. То, как они украдкой бросали взгляды в его сторону и быстро отвели глаза, стоило ему обратить на них внимание, наводило на мысль, что разговор шел о нем.

Ночью назревавший шторм разразился. Ветер ревел и стонал в снастях. Морская вода обрушивалась на палубу у пассажиров над головами и стекала тоненькими струйками, по временам озаряемая сполохами молний, видимыми сквозь щели между досками. Корабль раскачивало так, что Нэйлер едва не вылетал из гамака. Ведра с нечистотами разлились. Свечи задуло. Полная темнота оглашалась какофонией воплей и криков паники, мольбами к Богу, детским плачем, хныканьем младенцев, гортанными звуками рвоты. Холодный сырой воздух наполнился тошнотворным смрадом блевотины. Нэйлер уцепился за края гамака, свесился и изверг то немногое, что находилось у него в желудке.

Шторм бушевал всю ночь и не стих на следующее утро. Бледный серый свет струился через щели в палубе, приоткрывая картину разрушения: разбросанные вещи, окровавленные головы, безвольно мотающиеся руки и ноги. «Благословение» раскачивалось как маятник. Вещи переезжали с одной стороны каюты на другую. Не в силах подняться, слишком измученные, чтобы кричать, пассажиры жались по койкам и гамакам и в основном молчали, если не считать вырывавшихся по временам рыданий или стонов, и еще рыдал какой-то мужчина и без конца повторял, что его жена мертва. Нэйлер лежал, дрожа, насквозь промокнув от соленой воды, поджав колени, чтобы унять спазмы в животе. Это было гораздо хуже, чем в первое плавание. Он ждал, что в любой миг киль переломится и корабль погрузится в пучину. Ему было так плохо, что он почти желал такого исхода.

Нэйлер промучился так день и еще ночь, извиваясь и ворочаясь в койке, в тяжелом полусне. Но когда проснулся на рассвете следующего утра, ветер и дождь утихли, корабль ровно стоял на киле. Пассажиры, чьи гамаки находились поближе к борту, принялись открывать крышки портов, чтобы впустить свежий воздух.

Нэйлер спустил ноги на пол и встал. Доски были мокрыми и скользкими от смеси соленой воды, рвоты и человеческих испражнений. Подошвы сапог поехали, и он едва не упал, но сумел удержаться, ухватившись за веревки гамака. Потом подтянулся и встал ровно. Осторожно двинулся к трапу между телами спящих, добрался до люка и попробовал его открыть. Тот долго не поддавался. Когда Нэйлер наконец справился, хлынувший вниз поток морской воды снова вымочил его до нитки. Снизу донеслись возмущенные крики. Не обращая внимания, он поднялся на палубу.