«Дорогая жена Анна, пишет тебе твой муж, красный моряк Алексей Арефьев.

Сегодня утром мы принимали Клятвенное обещание — Военную присягу. Так что с этого дня я уже не призывной, а полный военный моряк срочной службы, краснофлотец.

Мы начали работать на кораблях. Они на зиму стоят в затоне.

Наш старшина, боцман Петр Ильич Корж похвалил меня за учебу и старание на службе. Командир взвода Никитин Иван Нилыч тоже похвалил. Он у нас командир взвода, а на самом деле командир монитора «Сунь Ятсен», это имя уже покойного знаменитого китайского революционера, которого предал его выученик предатель Чан Кайши. Ежели не знаешь, кто это такой, надо знать, обязательно почитай в «Бедноте».

У каждого военмора на флоте должна быть своя специальность. Это не то, что в пехоте или в кавалерии, где только шагай и скакай, шашкой махай. А на корабле у каждого военмора будет своя заведываемая часть, в какой он будет смотреть за чистотой и исправностью, как за своими глазами. Командир предложил мне пойти служить к нему на монитор и учиться любой пожелаемой специальности. Можно на рулевого, или артиллериста, или электрика и другие. Но я пошуровал в голове и подумал, что рулить и стрелять из пушки в Ладышах не придется, до электричества нам долговато ждать и наилучше пойти в «духи», в котельные машинисты. Там служить тепло в холода, и на будущее есть прямая выгода. Командир говорит: при: едешь домой, а там к тому сроку уже коммуна будет. На трактор сядешь, на «Фордзон»! Не знаю, как сяду на трактор, где его взять и откуда у нас будет коммуна, а вот на паровую мельницу механиком точно пойду, это уже верный заработок.

Заставили меня учиться в школе, записали в пятый класс. За время службы осилю полную семилетку, буду человеком ученым, почище нашенских писарей Фалеевых. Нравится мне «час мироведения». Это о земле, небе, людях, звездах, приливах и отливах. Видишь ночью Полярную звезду и Большую Медведицу? Это не просто звезды, а для моряков вечные компаса́.

Бате передай поклон и прочитай письмо, я ему тоже отпишу, в другой раз. А сегодня еще отпишу брату Федору.

К сему остаюсь твой муж. Может, что не так отписал, это первое мое письмо за всю жизнь».

Часть третья ОБЕЛИСК НА МЕРИДИАНЕ

Часть третья

ОБЕЛИСК НА МЕРИДИАНЕ

Глава первая

Глава первая

Прокуренный дымами поезд, накручивая на колеса стальные версты, приближался к Уралу, чьи предгорные стражи-холмы уже маячили по горизонту.

Покачивание вагона… Могучее заоконное раздолье…

Блюхер любил дороги. Деревья вдоль полотна, будто прощаясь, заглядывают в окно и долго покачивают ветвями вслед уходящему поезду; как бубенец на дуге, позванивает в стакане с горячим чаем ложка; все в купе потренькивает; поскрипывает, постукивает на свой лад, будто оркестр выводит бесконечную мелодию… Он любил не короткие, на полсуток-сутки, а дальние  ш и р о к и е  дороги. Они — как несуетная беседа с умудренным жизнью человеком, в которой можешь сосредоточиться на главном, без спешки отсеять случайное и мелочное. И из всех таких дорог он больше всего любил эту — уральскую, сибирскую, дальневосточную; с каждым верстовым столбом ее были связаны воспоминания, самые значительные в его жизни. Только ли воспоминания? Нет, дорога эта — сама его жизнь… «По долинам и по взгорьям шла дивизия вперед, чтобы с боем взять Приморье, белой армии оплот… И останутся как в сказке, как горящие огни, огневые ночи Спасска, Волочаевские дни…» Вот эту песню и выводит оркестр. Наверное, дорога и рождает такие песни. Слова ее чеканит перестук колес; их навевает ветер, шумящий над земными просторами… Однажды Василию Константиновичу пришло на ум: полководец — как путешественник. Только открывает он неведомые края не для географических карт, а для истории. Каховка, Перекоп, Волочаевка — кто, кроме местных жителей, знал о них? А теперь вот даже сложены песни, у любого мальца спроси — загорятся глаза! Навечно вошли в историю. А ведь и Каховка, и Перекоп, и Волочаевка — будто сама плоть его, его нервы, его кровь…