– Эйла идти вода, – сказала она и развела руки, подражая движениям пловца.

– Плавать, – сказал он, подражая ее жестам. – Это называется «плавать». Жаль, что я не смогу пойти с тобой.

– Лллавать, – старательно выговорила она.

– Плавать, – поправил ее Джондалар.

– Пллавать, – повторила она еще раз и, увидев, как он кивнул, начала спускаться к реке.

«Пройдет немало времени, прежде чем ему удастся пройти по этой тропинке, – надо будет принести ему воды. Но рана успешно заживает. Думаю, он сможет ходить. Возможно, он будет слегка прихрамывать, но, будем надеяться, это не помешает ему двигаться не слишком медленно».

Выйдя на берег и развязав кожаный ремешок, Эйла решила заодно вымыть и голову. Для этого потребуется мыльный корень. Задрав голову, она посмотрела на Джондалара, помахала ему рукой, а затем отправилась дальше по берегу и вскоре скрылась из виду. Усевшись на краю огромного обломка скалы, отколовшегося весной от массива, она принялась расплетать косички. После того как рельеф местности изменился, в этом месте образовалась заводь, ставшая ее излюбленным местом для купания. Она была довольно-таки глубокой, а в скале неподалеку имелась удобная впадина, в которой Эйла могла растолочь мыльный корень.

Джондалар увидел ее снова, когда она, ополоснувшись, поплыла вверх по течению, и залюбовался ее точными, уверенными движениями. Эйла неспешно вернулась к обломку скалы, уселась на него и принялась сушить волосы на солнце. С помощью прутика она избавилась от колтунов, а затем расчесала волосы гребенкой. К тому времени, когда ее густая шевелюра высохла, ей стало жарковато, и, хотя Джондалар ни разу не окликнул ее, она начала тревожиться за него. Он наверняка устал, подумала Эйла. Бросив взгляд на шкуру, служившую ей одеждой, она решила, что ее пора сменить. Подобрав ее с земли, Эйла направилась к тропинке.

Кожа Джондалара оказалась куда чувствительнее по отношению к лучам солнца, чем кожа Эйлы. Они с Тоноланом отправились в путь еще весной, а легкий защитный слой загара, приобретенный им с тех пор, как они покинули стоянку племени мамутои, исчез, пока он лежал в пещере у Эйлы. Его кожа была по-зимнему бледной. Эйла еще не вернулась, когда он ощутил, что начинает обгорать. Он решил потерпеть: эта женщина так долго и заботливо ухаживала за ним, нельзя же лишать ее возможности посвятить хоть какое-то время самой себе. Вскоре он уже принялся гадать, что ее так сильно задерживало, поглядывая то на тропинку, то на реку, и предположил, что она решила искупаться еще раз.

Когда Эйла поднялась по тропинке, он сидел, повернувшись к ней спиной; увидев, как сильно покраснела кожа, женщина ощутила страшные угрызения совести. «Как сильно он обгорел! Какая из меня целительница, если я бросила его одного так надолго?» Она торопливо направилась к нему.