Тогда Полина слегла на недели. Шаховские сели на корабль, приплыли в Ниццу, но княжна не помнила ни плавания, ни переездов, ни вереницы неизвестных инакомыслящих врачей, ни заламываний рук и воззваний к всемогущему Селезневу, как будто он мог услышать своих прежних пациентов. Кризис миновал, но очаг остался. Организм справлялся, пока молодость текла по венам, пока розовели щечки от нескромных взглядов кавалеров.

Когда Мануил Захарыч, невесть какими путями доставлявший новости вместе с крохами от пышного новоникольского пирога, сообщил, что Евгений строит советскую власть, она не поверила, решила, что это театр. Зачем? Да для того чтобы выбраться из красной тюрьмы и поскорее приехать к ней, сюда. Но когда добрый голландец поведал, что Жока женился и вполне счастлив, вместе со знатной кровью Шаховских и безрассудной молодостью по ее венам побежала злость. Через месяц она сказала судьбоносное «да» своему Назарино и ни разу об этом не пожалела. А теперь почему‐то снова начала думать о прошлом, несбывшемся, но самом заветном.

– Стешенька, детка, не бойся лишений, они только укрепляют дух. И обязательно поезжай в Россию, поклонись родной земле. Там душе привольно. И… найди одного человека, если сможешь, передай ему… – Она не осмелилась продолжать. – Просто найди. Пусть он сам тебе расскажет.

– Мамита, – перебила ее дочь, – скоро закончится война, и мы вместе поедем в Россию. Жаль, что раньше не съездили.

– Туда не пускают просто так, надо осторожно. Пусть отец спишется с живописцами. Попроси его… А человеку тому все‐таки скажи… – И снова умолкла, не посмела закончить.

– Кто он, мамита, имя? Где искать?

Очередной приступ прервал исповедь. Назавтра больной стало хуже.

– Стеша, Стешенька, ты моя песенка, ты моя улыбочка, ты моя птичка. – Полина Глебовна держала исхудалыми дрожащими руками кисть дочери и шептала не останавливаясь. Не прожитая до конца материнская любовь, забота и напутствие выливались какими‐то простыми деревенскими словами.

– Мамочка, ты непременно поправишься, и летом мы поедем в Неаполь. Помнишь замок Сент-Эльмо? Как я там спряталась в бойнице и напугала вас? А часы с саблями вместо стрелок помнишь?

– Да-да, помню…. Время рубит мечами, саблями вместо стрелок… – Полина едва заметно улыбнулась серыми губами. – Я хочу, чтобы ты сохранила одну мою вещь. Это не просто украшение или фамильное что‐то. Хотя и фамильное. Возьми в ридикюле часы.

Стефани открыла больничную тумбочку, покопалась в ридикюле и положила на ладонь обычные мужские карманные часы. Без драгоценностей, без инкрустации, со штихельной резьбой на простой серебряной крышке. Не больно старые, чтобы о них заботиться, вторая половина прошлого века. Синьорина покрутила и так и эдак. Мать смотрела на нее, поощряя открыть. Щелкнул замочек, на простом эмалевом циферблате облезала позолота цифр, на внутренней крышке хищно прищурился какой‐то азиат.