– Покажи, – прошептала Полина.

Стефани поднесла к ее слезящимся глазам крышку с молоденьким Жокой, совсем наивным, несмышленым.

– Он же ребенок совсем, – поделилась Стефани, – и не больно красивый.

Но Полина ее не слушала. Она шевелила губами, как будто собиралась что‐то сказать, потом все же не решилась, передумала, опустила на подушку голову и закрыла глаза.

– Спи, мамочка, я попозже приду, пока схожу в храм.

– Сходи в православный. – Больная повернула голову к окну.

Стефани выбежала из ворот, глотая слезы. Она не позволяла матери видеть даже краешек своего огромного горя; входя в больницу, надевала беззаботную улыбку, но за дверью палаты ее лицо искажала страшная гримаса, которую следовало унести поскорее и подальше. Влево от Санта-Стефано, где раньше шумно сквернословил, а ныне с каждым днем скудел уличный рынок, она нырнула в узкий переулок, потом в подворотню, башни Ослиных ворот небрежно кивнули издалека. Она забежала в церковь Святой Великомученицы Екатерины и с размаху рухнула на колени – где‐то слышала, что так положено. Стефани не знала русских молитв, слышала обрывки от бабушки с дедушкой, но в эгоистичном упоении молодостью не прислушивалась к ним. Теперь она переводила латынь на русский, получалось глупо, но именно этих слов жаждало сердце. Через два часа, окропив часы святой водой и неумело перекрестившись справа налево, она вышла в теплые римские сумерки и снова побрела к больнице. Следовало все же выяснить, кого именно искать в России и что передать ему. Высокий симпатичный доктор осторожно взял ее за локоток, едва защищенный хлопковым пыльником, и дежурно-печальным голосом сообщил, что сеньора Бьянконе за это время скончалась.

Сеньор Назарино и Стефани оказались погребены в руинах лопнувшей стеклянной вазы, неописуемо, до невозможности прекрасной, но такой хрупкой. Каждое движение, каждая мысль грозила опасным порезом, и они стали жить как замороженные, без лишних движений и воспоминаний.

Пока небольшое семейство Бьянконе проводило дни и ночи у больничной постели, они не слышали требовательной поступи Второй мировой, что раздавалась в каждом переулке. Только огорчились, что старики Шаховские во Франции оказались отрезаны линией фронта и даже не смогли приехать на похороны единственной дочери. А тем временем на заводах становилось все меньше сырья, на складах – продовольствия, государственная машина заполучила контроль над всей промышленностью, с конвейеров сходили танки, а на полях не хватало рабочих рук. Запах разрухи неумолимо проникал в дверные отверстия, предназначенные вообще‐то для кошек, а вовсе не для дурных предзнаменований.