Сашок крикнул поджидающим, те передали по цепочке, топот пронесся автоматной очередью по спящему зданию. Длины железного каната не хватило. Снова попытали счастья ломиком. Если бы еще точно знать, в какую ячейку им надо постучаться. А то ж наобум, как повезет.

Снаружи раздались выстрелы. Барашек приложил палец к губам, прислушался. Донеслись лающие немецкие команды.

– Все, сябры, тикаем!

Побежали к выломанному окну, по дороге Сашок вытащил из кармана две гранаты и бросил в хранилище.

– Пусть подавятся и своими секретами, и пановними цацками, – злорадно припечатал он, и Артем тоскливо подумал, что Курман заплатит жизнью за просто так.

Спрыгнули в темноту под дождь пуль: стреляли и обнаружившие взлом фашисты, и свои, спрятавшись за грузовичком или забившись под еще голые кусты. Сашок рыбкой нырнул за подоконник, перекувыркнулся несколько раз и проворно пополз вправо, за ним вывалился Барашек, вскрикнул, сломался, еще не долетев до земли, и остался лежать, глядя в черное праздничное небо. Артем не стал покидать здания: сейчас лезть в окно – все равно что в петлю. Надо выждать, пусть фрицы подумают, что никого внутри не осталось. Стрельба медленно, но верно смещалась в сторону. «Уходят, – подумал он, – без меня… Ладно… Умру как герой». Он знал, что и на первом, и на втором этажах все окна зарешечены – другого пути наружу нет. «Ну и правильно. – Здравая мысль подоспела как раз вовремя, чтобы заглушить непрактичную панику. – Надо спасать ребят, не думать об одном отставшем зайце… Я сам как‐нибудь». – И он выпрыгнул наискосок.

Колени больно стукнулись о низкий подоконник, пропоров две темные полосы в белом крошеве штукатурки. Черной кошкой – на четвереньках, ползком и вприсядку – добрался до угла. В эту сторону никто не смотрел и не стрелял. Главное, не выдавать своего присутствия. Вокруг множились крики и команды. «Так… Умру как герой, но не в этот раз», – додумал важную мысль.

Партизаны стреляли и бежали врассыпную по направлению к главному храму, откуда валил радостный люд с куличами и свечками, с песнями и звонкими поцелуями. Затесаться в толпу, проплыть сквозь нее, схватить чей‐нибудь кулич и надвинуть пониже кепку на глаза. Не потому, что немцы могли разглядеть лицо, а потому, что бешеный взгляд выдавал, рычал, кусался не хуже овчарок. Потому что пахло от него железом и смертью, а вовсе не ванилью и сдобой.

За гаражами рядом с рыночной площадью, где назначили место встречи, уже копошились несколько темных силуэтов.

– Кто то ест?[116] – раздалось за спиной.

– Артем.

– Пошеду[117], – позвали неуверенно, обреченно.