Темноволосая лежала на чьем‐то плаще, прижав черную от крови руку к растерзанному животу. Белки глаз мерцали в лунном свете, заострившийся нос стал больше, длиннее, рот беззвучно открывался и закрывался сам собой, как будто больше не принадлежал этому бледному лицу. Ей нельзя, невозможно было тут оказаться, сегодня же праздник! Артем хотел закричать, но внутри все заледенело, легкие не пропускали воздух.
Он взял холодную окровавленную руку и прижал к губам. Донеслось едва слышное:
– Я умру в Пасху и попаду в рай. Похороните как добрую католичку.
– Ты не умрешь, ты не смеешь, я люблю тебя, моя звезда, моя испанская ведьма, моя единственная Эдита-сеньорита. – Артем захлебывался слезами. Где‐то гремели, приближаясь, выстрелы, кто‐то кричал как на войне, хотя настоящая битва шла здесь, на окровавленном плаще, – единственно возможная битва между жизнью и смертью. Темноволосая несколько раз содрогнулась, крупно задрожали согнутые колени, на губах показалась кровь – и все…
Глава 17
Глава 17
Полина Глебовна Шаховская прожила в Европе двадцать благополучных лет: каждая весна приносила охапки тюльпанов, каждая осень угощала молодым вином, а каждая зима подносила дрова к старому камину с чугунной решеткой на виа Маргутта. Старинные толстые стены добросовестно охраняли прохладу от уличного зноя, и только смелой кухарке Инноченте дозволялось открывать окна в маленький садик, чтобы насыпать на карниз хлебных крошек для пичуг.
Ее отец поступил бесконечно, неописуемо, божественно верно, вовремя оставив за спиной бомбу нового строя – распакованную, с промасленным фитилем и новеньким запалом, готовую вот-вот пойти в дело. Страшно представить, что могло сложиться иначе. Прибыв в Ниццу, Глеб Веньяминыч и Дарья Львовна купили небольшую виллу с виноградником в живописном климате Прованса. Значительную часть капитала князь сумел перевести во Францию накануне катаклизма, еще часть волшебным образом материализовалась там же стараниями Мануила Захарыча, так что фамильные драгоценности проедать не пришлось, разве что самую малость.
Дарья Львовна не оставляла самоотверженного увлечения живописью, более того – добилась неожиданного успеха. Оказавшись поближе к родине муз, княгиня отбросила блестящую шелуху, полагавшуюся знатной даме, закатала измазанные красками рукава и начала брать заказы на портреты, участвовать в салонах с живыми, непривычными для французской публики пейзажами, где непонятно чему радовались беспечные русские березки или грустили в тумане сосны. Россия в то время вошла в моду, полотна пользовались спросом. Глеб Веньяминыч несколько раз попробовал заняться делом, но его неяркие прожекты закончились бесславным минусом в платежных ведомостях (тогда‐то и поскучнела шкатулка с бриллиантами), поэтому деньги за полотна пришлись весьма кстати. Дарья Львовна, почувствовав вкус признания, закусила удила, отодвинула подальше титул и громкое имя и стала подписывать холсты просто «Мадам Шевелева», своей девичьей фамилией. К ней стали обращаться коллекционеры, местные и приезжие толстосумы. Талант, робко прятавшийся за бархатными портьерами в Новоникольском, созревавший на небогатой красками сибирской земле, выплеснулся искренней, без вычурностей манерой живописи, обаятельным цветовидением, не успевшим надоесть завсегдатаям европейских гостиных. Для князя Шаховского исполнился самый страшный сон: жена зарабатывала, а он вел жизнь праздного рантье. Для княгини же воплотились щедрой явью самые заветные, прекрасные мечты.