– Добрый вечер, сударь. Позвольте представить вам капитана Ружейро. А я служу переводчицей, меня зовут Стефани, или Степанида А вас как величать? – Она вежливо улыбнулась.

– Ай, касатушка, как ты по‐нашенски‐то выучилась, – расцвел дед, – токмо у нас таперича не говорят «сударь», усе мы туточки товарищи. А еще проще – ты кажи: здравствуй, дедушко.

Она повторила, спотыкаясь, и продолжила:

– Этот синьор – итальянский доктор. Он наслышан о целебных травах российских широт и весьма интересуется этой материей.

– Чаво? Не понял тебя, деточка.

Пришлось повторить несколько раз. Но разговор все же не задался. Дед спрашивал, что именно болит, и все совал какие‐то высушенные цветки – то одни, то другие.

– Названия растений вы не знаете, дедушко? – Стефани старалась найти общий язык.

– А тама не в нарекании дело, а в том, чтобы собрать при первой луне, или под росой, или на Ивана Купалу. Вот оно как.

– Вы могли бы сформулировать вопрос более четко? – обратилась она к Ружейро.

Тот описал несколько общих симптомов и получил в награду пучок сушеной травы без названия. Обидно.

– А я вам, касатики, дам с собой травного чайку с мяткой. Пейте перед сном, будете спать как младенцы, а проснетесь крепенькие да бодренькие. И вот еще от кровушки, приложить на ранку – кровоточить перестанет. Хто знает, на войне может и пригодиться. – Дедок суетился, сворачивал кульки из старых газет, что‐то сыпал в них, перемешивал, добавлял.

– Спросите, сколько мы должны, – попросил Ружейро, – нехорошо пользоваться правом оккупанта и забирать бесплатно сырье.

– А то мы мало забираем, – хмыкнула Стефани.

– То со стороны военного командования, а это наша приватная инициатива.

Стефани спросила, но дедок замахал руками. Тогда она вытащила припасенную банку сгущенки и поставила на краешек стола:

– Вот, угощайтесь, и вам от нас к чаю.

Назавтра Ружейро пригласил ее попить знахарского чайку, но что‐то не задалось с Бригиттой, пришлось подменять, бегать с расшифровками, пояснениями и расшаркиваться с приезжими командирами. Волшебное зелье, дарующее в такое неспокойное время младенческий сон и бодрое пробуждение, беспощадно выпили штабные офицеры. Поутру Стефани разбудил не трубач, а осенний холодок. Разбитая нервотрепкой, вся в потрескавшейся скорлупе обманутых ожиданий, она побрела на завтрак, чтобы ковыряться в серой массе алюминиевым недоразумением. Про бытовую сторону войны она в Риме не задумывалась, среди батистовых пеньюаров и запеченных с апельсинами уток это казалось неважным. А здесь, на берегу холодеющего день ото дня Дона, палитра заиграла по‐иному. Почему‐то штабные завтраком побрезговали. Что ж, бывает.