– А как же без них? – удивлялся Валентин. – Это же наши союзники. Мы в договоре.

– А и хер с ним, с этим договором. Немца‐то мы уколпашили, мы и больше никто.

– Ты, Георгий, не кипятись, товарищи наверху сами разберутся, – урезонивал Валентин комиссованного подчистую из пекла Курской дуги. – Только помни, что без союзников мы бы имели на флангах Японию, и кто бы тогда немца воевал? А Муссолини кто бы отвлекал от наших границ? В истории нет места случайностям.

– Но мы все равно главнее, правда же? – Лупешко требовательно заглядывал в глаза, ждал повода, чтобы зацепиться своим недалеким умишком за чье‐то инакомыслие.

– Конечно, главнее. Мы всех главнее, самые могучие победители. И это правда.

– Скажи же, сколько Советский Союз будет стоять, столько люди будут помнить про эту победу?

– Да, разумеется, всегда будут помнить. И после Советского Союза тоже.

– Как это «после»? – Лупешко вмиг протрезвел, а Валентин едва не стукнул себя по лбу: дурак, нашел с кем трындеть.

– После – это значит, когда победит мировая революция и везде установится единое коммунистическое правительство.

– А разве тогда стран не будет?

– А зачем они? Экономика станет общей, партия тоже, зачем нужны разные страны? Вот сейчас есть Казахская ССР, Украинская ССР, Грузинская ССР, а потом будут Французская ССР, Мексиканская ССР и так далее.

– О! Здорово! – Наивный Лупешко просиял, раздвинул толстые губы, выставив напоказ четыре уцелевших зуба. – А правительство будет все так же в Москве сидеть?

– А я почем знаю? Я лишь о том говорю, что и тогда люди будут помнить про эту славную победу, поминать тех, кто отдал за нее жизнь.

– А ты почему в Москву не едешь? Не звали, что ль?

– У меня мать хворает, не могу ее оставить. Ты иди, иди, Георгий, собирайся в столицу, попразднуйте там за меня.

Сентябрь в тайге – это почти зима. Нет ни бабьего лета, ни спелых ягод, зато есть первый ледок на лужах, сизые небеса вполне могут угостить снежком, а промокшие ноги часто укладывают легкомысленных гуляк с температурой. Светлые ночи перетекают в темные дни. Пахнет неумолимо приближающимися заморозками и тревогами тех, кто не утеплил входные двери толстой войлочной прокладкой, не замазал печные щели, – тревогами не успевших согреться за короткое лето человеческих душ. Раскисающая на глазах дорога зовет в никуда, а вовсе не следом за перелетными птицами.

Все живое готовилось ко сну, только Коныркул и Жулдыз этого не понимали. Соседи Ивана Лукича удивленно вслушивались в трубный зов – печальный привет родным степям, который верблюды передавали с попутным ветром. Трудно им без солнца, невкусны им таежные деликатесы – ни пихта, ни еловые ветки, ни душистый можжевельник. Но ничего, не сдаются, выносливые, как люди.