– Не уверен. Женщин немного, они живучее мужиков.

– Значит, будем ждать. В ваши каверзы не лезу, но вы и сами понимаете, что от успеха мероприятия зависит не только моя, но и ваша судьба.

Через месяц от туберкулеза скончалась Екатерина Семеновна Трезубова, тридцати семи лет от роду, исхудавшая донельзя, с выпавшими белесыми волосами и проваленным ртом. Заключенная провела в лагере девять лет, попав туда восторженной поклонницей Есенина, любительницей танцевать модный фокстрот и наряжаться в штаны. Пылкими речами в защиту истинной свободы она заслужила клеймо жены врага народа. Ее муж, военный инженер, отправился на зону на полгода раньше, ей бы молча стоять в очередях, повязав голову черным платком, или вообще уехать в деревню, где разговаривать, кроме кур, не с кем. Так нет же, полезла доказывать невинность благоверного и сама попала под раздачу.

Смерть никого не красила, равно как и горе и лишения. Екатерина Семеновна лежала на прозекторском столе, выставив тоненькие, едва прикрытые серой кожей кости, скорбно вывернув внутрь маленькие ступни, которые уже прошли все, что положено, – мало и с трудом, да еще и отрастив уродливые желтые шипы на пятках.

– Что с ней собираешься делать, Михал Антоныч? – поинтересовался Полунин.

– Ничего. Сейчас запротоколирую и отправлю в холодильник. А ты иди отдыхать, Кирилл Яковлич, я сам справлюсь.

– Да я вроде не устал, – запротестовал Полунин, но, поймав просящий взгляд тревожных болотных глаз, сразу засобирался.

Назавтра Екатерину Семеновну освидетельствовал приезжий контролер и, наспех расписавшись в ведомости, отправился к начлагу пить водку по случаю долгожданной победы. А хоронили ее уже сами, без надзирателей, чего делать, строго говоря, не позволялось, но больно некстати скончалась чахоточная, не до нее.

А еще через три дня руководство засобиралось в центр – закончилась Вторая мировая. По-настоящему закончилась, без дураков. И с японцами разделались, и со всеми мелкими гитлеровскими подхалимами, которые рассчитывали выехать на горбу немецкого верблюда на караванную тропу передела всего цивилизованного мира. Не вышло! Кукиш вам, а не прибыли! Теперь Советский Союз будет диктовать, кому и сколько отмерено благ и свобод. Ну и США с Британией понемножку. По этому вопросу то здесь, то там разгорались неуместные споры.

– Вот скажи, Валек, зачем мы должны своей кровной победой делиться? – спрашивал замначлаг, пьяный и красный Лупешко с рыбьими выпученными глазами, у которого Селезнев подозревал то ли гипер-, то ли гипотиреоз – в общем, какие‐то неполадки с щитовидной железой.