Он еще что-то пробормотал, засыпая.

Я выглянул из пещеры. Ветра не было. Ночная тьма начинала редеть, и я уже отчетливо различал узкую щель между камнями, в которую, по словам Омельченко, скрылась недовольная вторжением росомаха. Интересно, что там, за камнями? Возможность заглянуть туда была лишь одна – забраться наверх, зацепиться за нависающий над камнями выступ, подтянуться, забраться на выступ, проползти по нему несколько метров и удовлетворить наконец свое любопытство. Даже при моем небогатом альпинистском опыте я должен был понять, что если моя попытка окажется неудачной, вернуться прежним путем назад мне уже не удастся. Развернуться на узком выступе, нависающем над пропастью, в принципе невозможно. И все-таки полез наверх, хотя совсем не был уверен, что моя попытка увенчается успехом. Добраться до выступа оказалось совсем нетрудно. Из нагромождения камней складывались высокие и снизу почти незаметные ступени, замаскированные под острые угловатые обломки скалы, хаотично разбросанные по суживающемуся кверху якобы природному обвалу. Человеку знающему, который не раз привычно по ним спускался и поднимался, можно было с закрытыми глазами или в полной темноте путешествовать по этой своеобразной лестнице. Только вот зачем? Верхушка пирамиды упиралась в нависающий базальтовый козырек, забраться на который, подтянувшись, как я рассчитывал, здесь, наверху, представлялось совершенно невозможным. Даже опытному акробату это оказалось бы не под силу, поскольку дотянуться до его края, как бы скошенного кверху и выступающему далеко за пределы крохотной площадки, которой заканчивался пирамидальный подъем, можно было только в смертельном прыжке, который неминуемо закончился бы гибелью, поскольку за камнями был такой же обрыв, который я оставил за спиной. Разочарованный, я уже хотел повернуть назад и начать спускаться, но неожиданно разглядел узкую щель, ровно тянувшуюся в месте прилегания уступа к монолитному основанию гольца. Щель была почти незаметна, и я бы никогда не разглядел ее, если бы вдруг не обозначившаяся в крепчающем утреннем свете легкая цветовая разница в окрасе пород козырька и скалы. Ее не должно было быть в принципе, хотя здешние каменные аномалии уже начали приучать меня к неожиданным раскрасам и обломам. Но не в этом же случае. Ни на что в общем-то не надеясь, я, согнувшись, подполз под основание уступа и уперся в него спиной. Казалось бы тяжелейшая каменная глыба неожиданно легко поддалась моему усилию, и деревянный люк, искусно раскрашенный под гранит, с легким скрипом приоткрыл четкий прямоугольник входа. Подтянувшись, я выбрался на уступ и увидел прямо перед собой довольно широкий лаз, совершенно незаметный снизу и, очевидно, не раз кем-то используемый, поскольку прямо перед ним лежал моток нашей веревки, а рядом стоял фонарь «летучая мышь» с чисто протертым стеклом и явно под завязку залитый керосином. «А вот теперь я тебе устрою такой же полтергейст, которым ты забавлялся с нами», – ухмыльнулся я, перекидывая через плечо связку веревки. Спички у опытного экспедиционника, каким я не без основания считал себя, были у меня в наличии. Я зажег фонарь и, согнувшись, протиснулся в лаз.