– Что ты говоришь? Убийство и Апекидес! Разве я не увидел его уже распростертым на земле и окровавленным трупом? И ты хочешь убедить меня, что это я совершил преступление? Ты лжешь! Прочь!

– Не горячись, Главк, не будь так поспешен. Деяние твое доказано. Полно, полно, тебе можно извинить то, что ты не помнишь поступка, сделанного тобою в бреду и о котором тебе страшно было бы подумать, если б ты был в своем уме. Но дай мне освежить твою утомленную, ослабевшую память. Ты знаешь, что ты шел с жрецом, споря с ним насчет его сестры. Тебе известно, что он был наполовину обращен в веру назареян и старался обратить тебя, – вы повздорили между собой. Он осуждал твой образ жизни, клялся, что не позволит тебе жениться на Ионе, и тогда, в своем гневе и ярости, ты внезапно нанес ему удар. Полно, полно, это ты можешь припомнить! Прочти этот папирус, в нем говорится обо всем, – подпишись и ты спасен.

– Варвар, дай мне эту писаную ложь, чтобы я мог разорвать ее! Я – убийца брата Ионы! Чтобы я сознался, что тронул хоть один волос с головы любимого ею человека! Да пусть лучше я погибну тысячу раз!

– Берегись, – молвил Арбак тихим, шипящим голосом, – тебе остается только один выбор – сознание и подпись или же амфитеатр и львиная пасть!

Устремив пристальный взор на страдальца, египтянин с радостью заметил следы волнения, охватившего его при этих словах. Легкая дрожь пробежала по телу афинянина, губы его сжались, выражение внезапного страха и изумления появилось на его лице и в глазах.

– Великие боги! – проговорил он тихим голосом. – Какие превратности! Казалось, вчера еще жизнь улыбалась мне среди роз, Иона должна была принадлежать мне, – юность, здоровье, любовь осыпали меня своими сокровищами… А теперь – горе, страдание, безумие, смерть! И из-за чего? Что такое я сделал? О, я все еще в бреду!

– Подпишись и будешь спасен! – промолвил мягкий, вкрадчивый голос египтянина.

– Никогда, искуситель, – воскликнул Главк в порыве ярости. – Ты меня не знаешь: ты не знаешь гордую душу афинянина! Лик смерти мог внезапно устрашить меня на одну минуту, но теперь страх уже пропал. Позор же страшит вечно! Кто согласится унизить свое имя, лишь бы спасти свою жизнь? Кто обменяет чистую душу на мрачный позор? Кто оклевещет себя и предстанет очерненным перед очами любви и добра? Если и найдется какой-нибудь гнусный трус, который сделает это ради того, чтобы выиграть несколько лет оскверненной жизни, не мечтай, египетский варвар, найти его в том, кто попирал ногами ту же почву, что попрал Гармодий, кто дышал одним воздухом с Сократом. Ступай вон! Оставь меня жить без упрека или погибнуть без страха!