Звезды скрывались одна за другой на сером небе, и ночь медленно отступала перед приближающимся утром, когда мрачная группа неподвижно остановилась у дверей Ионы. Высокие, стройные факелы, казавшиеся еще бледнее на заре, бросали свет на разнообразные лица, с застывшим в эту минуту торжественным выражением. И вдруг раздалась тихая, мрачная музыка, гармонировавшая с печальным обрядом, и широко разлилась по пустынной, тихой улице. Хор женских голосов (praeficae, так часто упоминаемые римскими поэтами) с аккомпанементом мизийских флейт запел грустную похоронную мелодию.

Когда замерли звуки гимна, группа расступилась, и тело Апекидеса, распростертое на ложе и покрытое пурпурным покровом, было вынесено ногами вперед. Руководитель, или маршал, печальной церемонии, сопровождаемый факельщиками, одетыми в черное, подал сигнал, и процессия тихо тронулась в путь.

Впереди шли музыканты, играя погребальный марш. Торжественные звуки более нежных инструментов по временам прерывались громкими и дикими завываниями похоронных труб. Далее следовали наемные плакальщики, певшие песни в честь покойника, и женские голоса смешивались с голосами мальчиков, нежный возраст которых делал еще более разительным контраст между жизнью и смертью – свежим, зеленым побегом и сухим, увядшим листом. Однако комедианты, шуты, архимимы (обязанность которых заключалась в олицетворении умершего), все эти обычные участники на погребальных церемониях, были изгнаны с этих похорон, связанных с такими ужасными обстоятельствами.

Затем шли жрецы Исиды в белоснежных одеждах, босоногие, с пучками колосьев в руках. А перед телом несли изображения умершего и многих из его афинских предков. За гробом, среди женщин, шла единственная, оставшаяся в живых, родственница покойного – с обнаженной головой, с распущенными волосами, с лицом бледнее мрамора, но спокойным и застывшим. Лишь время от времени, когда какое-нибудь скорбное воспоминание, воскрешенное музыкой, нарушало мрачную летаргию горя – тогда Иона закрывала лицо руками и рыдала украдкой: ее горе не было шумным, с пронзительными воплями, с необузданными жестами, свойственными менее искренней привязанности. И в тот век, как и в наше время, поток глубокого горя струился тихо и бесшумно.

Так подвигалась процессия. Она прошла по улицам, миновала ворота и достигла того кладбища за городскими стенами, которое путешественник может видеть и до сих пор.

Возвышенный в виде жертвенника из елового дерева, в расселинах которого были положены горючие вещества, стоял погребальный костер. Вокруг него нависли мрачные кипарисы, в поэзии посвященные мертвым.