Так, например, однажды на продаже имущества из выморочного хозяйства я обнаружил необычную маленькую вазочку с пасхальными мотивами[371]. Один ее бок был украшен веточкой вербы, а на ней самой восседал пасхальный заяц. Предмет был очень грязным: очевидно, долго пылился в коробке на чердаке или в подвале. Торговка хотела за нее смехотворную сумму, поскольку считала ее битой: все края вазочки выглядели поврежденными. Мне вазочка показалась симпатичной, и мой взгляд был уже достаточно наметан, чтобы узнать в ней артефакт в югендстиле. Придя домой и отмыв ее, я обнаружил, что моя покупка не имеет ни малейших дефектов: ваза сделана в форме белоснежной выеденной яичной скорлупы с неровными краями. На тыльной стороне дна я отмыл знак производителя – «Метцлер & Ортлофф» из Ильменау (Тюрингия) рубежа XIX – ХX веков, продукция которого ценится коллекционерами.
* * *
Людей приводит на блошиный рынок не жажда богатства, которое вот-вот свалится им на голову и разом решит все их проблемы. В противном случае все посетители многочисленных толкучек не тратили бы силы на регулярные многочасовые поиски, а заполняли бы лотерейные билеты и ждали чуда. Всех нас, любителей развалов старинных вещей, насколько можно судить по личному опыту и многочисленным рассказам, больше манит другое: азарт охотника в поисках добычи, или археолога в предчувствии сенсационной находки, или путешественника на остров сокровищ. Не столько влечет результат, сколько захватывает процесс. Пафосом поиска сокровищ в прямом и переносном смысле – нового знания, овладения пространством и временем, восстановления справедливости, вознаграждения за труды – пронизаны рассказы о старых вещах в семейном предании и музейной экспозиции, на сайте коллекционеров и в телевизионной передаче о купле-продаже старых и редких вещей, в комиксе и мультфильме о дальних странствиях, в тексте или байке о находках на блошином рынке.
Отсюда наша привязанность к таким историям, будоражащим кровь и воображение, заставляющим сочувствовать и сопереживать. Но ограничивается ли наше общение со старой вещью тем, что мы создаем ее историю, встраиваем ее в контекст событий и процессов? Являются ли предметы старины лишь пассивными объектами наших активных действий, в которых мы оказываемся главными героями и творцами? Не рассказывают ли нам вещи нечто новое наряду с тем, что мы и так знали до встречи с ними? Не воздействуют ли они на нас, не манипулируют ли они нами? В поисках ответов на эти вопросы обратимся к следующей главе.