После расспросов о том, что привело меня в Мюнхен, и договоренности, что Урсула, если будет получаться, посетит мои лекции по антисемитизму в царской России и Советском Союзе, приходит время прощаться. В гостиную торжественно вносится моя покупка. Деревянная модель настолько велика, что с трудом входит даже в огромную клетчатую сумку, с какими ездили наши «челноки» 1990-х годов в Турцию и Польшу. Кристоф вызывается довезти меня с моей громоздкой ношей до дома. При расставании мы договариваемся, что я позвоню или напишу, как только у меня возникнут вопросы к тексту.
* * *
Придя домой, я осторожно распаковываю и водружаю свое «сокровище» на рабочий стол. Это просто огромная конструкция: длина доски-основания – 79,5 сантиметра, ширина – 22,5 сантиметра. В самой высокой точке – от подставки до макушки солдата, непропорционально маленького относительно лошади и дровней, – композиция достигает 29 сантиметров. Фигура лошади размером 32 сантиметра в длину, 27 сантиметров в высоту и 6 сантиметров в ширину впряжена в сани длиной 43 сантиметра и шириной 10,5 сантиметра.
Наконец-то у меня есть возможность не спеша разглядеть деревянную скульптуру-модель. С какой тщательностью она сработана! Часть сбруи сделана из кожи, часть – из тонко скрученного жгута. Доски днища саней скреплены гвоздиками, полозья соединены с оглоблями и кузовом узкими полосками лыка. Сани пережили тщательные ремонтные работы. Разорванные вожжи аккуратно соединены эластичной клеевой массой, высохшее лыко соединений подстраховано тонким, но прочным жгутом. Сколько же времени потребовалось на эту скрупулезную работу? И зачем художнику и скульптору понадобилось изготовление гораздо менее выразительной модели, чем его акварели и скульптура раненого воина в дровнях? Посмотрим, не поможет ли нам ответить на этот вопрос машинописный текст воспоминаний, которые историки относят к личным свидетельствам. Что вообще может рассказать нам этот предмет?
Прежде чем обратиться к воспоминаниям создателя деревянной композиции, нелишним будет ответить на ряд вопросов. Что имеется в виду, когда мы говорим, что вещи рассказывают нам свои истории? Что историки подразумевают под личными свидетельствами, или эго-документами? Как менялось отношение в историческом цехе к таким текстам? Для каких надобностей они могут сослужить историку неоценимую службу? Какие меры предосторожности необходимы ученому, чтобы не довериться им слепо?
Разговорчивые вещи
Конечно, старые вещи не являются самостоятельными рассказчиками. Они молчат до тех пор, пока им не задают вопросов. Деревянная тарелка на стене родительской квартиры берлинского фельетониста молчала до тех пор, пока тот видел ее боковым зрением; он даже ощутил бы легкое беспокойство, если бы она пропала, но оставался равнодушен к ее происхождению. Он вспомнил о ней, впервые глядя, как в передаче «Наличные за раритет» расследуются и взволнованно рассказываются истории вещей[378].