— Когда же настанет это время?

— Когда у нас будет немного больше ружей, чем сейчас.

— А разве у вас сейчас есть ружья?

— Вон гляди, — сказал Джеймс Маури, показывая Рутерфорду ружье, висевшее на стене.

— И ты думаешь, что одно твое ружье лучше тех двух тысяч, которые у Сегюи! — рассмеялся Рутерфорд.

— У нас не одно ружье, а двести, и скоро будет еще больше, — ответил Джеймс Маури. — Ружья нам привозят китобойные суда, которые останавливаются здесь, в проливе Кука, чтобы запастись водой и лесом. Мы разрешаем китобоям выйти на берег, набрать воды, нарубить дров и за это берем с них дань ружьями и порохом. Китобои охотно соглашаются на такую сделку. Они отлично знают, что, если мы не захотим, им не удастся выйти на берег.

— И часто вас посещают эти китобои?

— Примерно раз в два года. Иногда чаще, иногда реже.

«Как хорошо, что я попал в Таранаки!» — радостно подумал Рутерфорд. Погасшие было надежды снова вспыхнули в его сердце.

Ожидание

Ожидание

Долго прожил Рутерфорд в стране Таранаки, а суда китобоев не появлялись. Каждый день выходил он на берег и подолгу смотрел в бушующее море. Но море было пустынно. Он не видел никаких судов, кроме новозеландских пирог. Грустный, возвращался он в деревню. Но надежды не терял и на следующее утро снова шел к морю.

Отако и Маури ждали китобоев с таким же нетерпением, хотя совсем по другим причинам. Им хотелось поскорее получить ружья и начать войну против Сегюи.

— Китобои запоздали, но они непременно явятся, — уверенно говорил Джеймс Маури, — нужно только подождать еще немного.

Маури очень нравился Рутерфорду, и оба англичанина скоро подружились. Но Рутерфорд не признавался своему новому другу в том, что мечтает вернуться на родину. Беглый каторжник стал настоящим новозеландцем, ненавидел Англию, в которой испытал столько мук, и всем сердцем привязался к своей новой отчизне. Рассказывать ему свои планы о возвращении в Англию было так же опасно, как рассказывать их Эмаи или Отако.

Рутерфорд и сам полюбил Новую Зеландию. Ему нравились благородство и мужество этих жестоких, нищих, невежественных людей. Он восхищался их природным умом, их верностью и дружбой. И если бы не отвратительный обычай людоедства, он совсем примирился бы с ними. Еще больше, чем люди, нравилась ему природа Новой Зеландии. Он с наслаждением бродил по безмолвным темным лесам, преследуя одичавшую свинью, лазил по неприступным горным кручам, пил ледяную воду из стремительных речек, дышал мягким, всегда теплым воздухом.

Но все же Рутерфорд мучительно тосковал. По ночам снились ему улицы больших городов, грохот бесчисленных дилижансов [80] и кебов, [81] высокие каменные дома, витрины и вывески магазинов, шум матросских кабаков, родная английская речь на всех перекрестках. Он просыпался и, лежа на земляном полу, долго стонал и охал, переворачиваясь с боку на бок. Ведь у него в Англии остались замужние сестры, племянники, друзья, и он страстно хотел их повидать.