У обоих белых были разные планы, и они по-разному жили. Джеймс Маури изо всех сил старался как можно больше походить на новозеландца. У него было ружье, но на охоту он ходил с копьем и долго учился владеть мэром. У него был железный топор, но он предпочитал пользоваться каменным. Пищу он готовил только по-новозеландски, и хижина, в которой он жил, ничем не отличалась от прочих хижин деревни.

Рутерфорд, напротив, больше всего любил те европейские предметы, которые у него еще оставались, — топор, нож и пистолет. Владеть копьем он так и не научился, — отправляясь на охоту, он выпрашивал у кого-нибудь ружье или расставлял птицам хитроумные силки. Отако подарил ему участок земли под огород, и Рутерфорд возделывал его не палкой, а самодельной деревянной сохой, в которую впрягался сам вместо лошади. Жилище себе он опять построил на европейский лад — не из тростника, а из толстых бревен. Ему теперь нужен был дом, а не крепость, и он прорубил в стенах настоящие окна, которые, за неимением стекол, закрывались деревянными ставнями.

Кое-чему Рутерфорд обучил и новозеландцев. Он показал им, например, как надо плести сети. До него новозеландцы о сетях не имели ни малейшего представления. Через два года после его прибытия в Таранаки все прибрежное население ловило рыбу сетями, и улов увеличился в несколько раз.

Первые сети были сплетены Эшу по указанию Рутерфорда из волокон дикого льна. Рутерфорд вышел на пироге в море, и, когда вернулся, его пирога была полна рыбой. Тогда все стали плести сети. Скоро рыбы оказалось столько, что ее не успевали съедать всю и стали коптить впрок. Даже собаки и свиньи досыта наедались рыбой.

Одной только Эшу рассказывал Рутерфорд о своих мечтах о возвращении на родину, так как знал, что она его не выдаст.

— Мне грустно будет с тобой расставаться, Желтоголовый, — говорила девушка. — Я хочу, чтобы корабль твоего племени пришел сюда как можно позже. Но я понимаю, что жить одному среди чужого народа очень тяжело, и мне тебя жалко. Смотри, как тоскует мой отец по нашей деревне, которую уничтожил Сегюи. А ведь он находится от нее гораздо ближе, чем ты от своей родины, и окружен друзьями. Нет, если бы мне пришлось навсегда покинуть этот остров и попасть к чужеземцам, которые говорят на чужом языке, я бы потеряла рассудок.

«Да, некоторые от этого теряют рассудок», — подумал Рутерфорд, вспомнив несчастного Джефферсона.

Эмаи по-прежнему ценил Рутерфорда и не забыл своего обещания сделать его вождем. Как-то (это было уже на второй год жизни в Таранаки) он собрал на поляне всех своих воинов — жалкие остатки прежде большого племени, обитавшего в нескольких дюжинах многолюдных деревень, — и произнес длинную речь, в которой восхвалял храбрость, ум и силу Рутерфорда самыми пышными выражениями. Речь эта длилась больше часа. Окончив говорить, он подозвал к себе Рутерфорда. Тот опустился перед верховным вождем на колени. Эмаи поднял его с земли, и они долго терлись носами.