Его величество продолжал свою речь охрипшим голосом:

«Я прекрасно понимаю, каким позором будет для офицеров и рядовых армии и моряков флота дать врагу разоружить себя и видеть свершившуюся оккупацию их родины. Мне больно подумать, что мои верные подданные будут обвинены как военные преступники. Однако, несмотря на все эти переживания, я не могу подвергать мой народ дальнейшим страданиям.

Я ценю решимость людей пожертвовать собой ради страны и блага их императора. Я скорблю всем сердцем о тех, кто погиб на полях сражений, и об их осиротевших семьях. Я глубоко обеспокоен судьбой тех, которые потеряли свои дома и все, что они имели, во время этой долгой войны. Но продолжение войны означает смерть десятков, возможно, сотен тысяч людей. Наша страна будет окончательно опустошена и превратится в груды развалин. Восстановление мирной Японии будет продолжительной и сложной задачей. Однако я верю, что это состоится благодаря напряженным усилиям и сотрудничеству всего нашего народа. Я готов сделать все ради этого».

Хирохито снова замолчал, собираясь с мыслями и сдерживая свои эмоции.

«Это решение подобно тому, какое вынужден был принять мой предок император Мэйдзи, который имел такую силу духа, что смог перенести унижение, испытанное им во время Тройственной интервенции [когда Франция, Германия и Россия принудили Японию после ее победы в китайско-японской войне 1894–1895 годов вернуть Ляодунский полуостров Китаю.]. Я поступлю так же, как и он, когда он вытерпел то, что невозможно было вытерпеть, и перенес то, что невозможно было перенести. И вы, мои подданные, должны последовать моему примеру».

Государственные мужи Японской империи разрыдались без всякого смущения. Двое из них, министр образования Ота и министр социального обеспечения Окада, медленно сползли со стульев на ковер, потеряв над собой контроль. Уперев локти в пол, они лежали и стенали, закрывая руками свои лица.

Хирохито продолжал: «Я призываю вас, мои министры, объединиться вокруг меня и с верой выполнять мои решения. Немедленно принять ответ союзников. Для того чтобы оповестить об этом мой народ, я прошу вас немедленно подготовить императорский указ. Когда неинформированные граждане внезапно услышат об этом, они могут испытать настоящий шок. Если вы этого пожелаете, я готов выступить по радио перед моим народом. Я также готов отправиться куда потребуется, чтобы лично обратиться к войскам».

Император знал слишком хорошо, как легко в прошлом его желания приписывались его советникам; в этот раз он не давал никакой возможности военным и радикалам следовать этой тактике. Фактически это надо было понимать так: не будет никакого извинения тем войскам, которые превратно понимают мои намерения, поскольку я намерен лично обратиться к ним. В умах его слушателей возник образ человека, которому поклонялись как богу, а теперь он выходит на встречу со своим народом, умоляя понять его волю, принять поражение, которое стоит столь дорого.