Впервые Арис вздумал проникнуть в суть сих вещей, когда надзирающий за тайнами Эллады эфор подарил ему малый сосуд золотых чернил. И предупредил о том, о чём даже Бион Понтийский не ведал, – сии чернила были смертоносным ядом! А отравить могли не только попавши внутрь тела, но даже испарениями! Потому, мол, писать ими следует лишь на вольном воздухе, когда ветер дует в спину…

Предупредил, взял котомку и ушёл из Ликея пешим, хотя философ предлагал заложить коляску или колесницу самого Филиппа, на которой он победил на Олимпийских играх и которую позже подарил философу в благодарность за вскормление наследника. Арис берёг её, выставив в саду, как памятник, на постаменте, под кровлей из медных листов и держал в надежде если не прокатиться самому, то запрячь Александру, когда он возвратится из восточного похода.

Таисий Килиос ушёл, а наутро в Афинах выпал снег…

Тогда и овладела философом страсть познать природу ядов. Он разложил на столе зимней беседки много листов папируса, открыл сосуд с дарёными чернилами, взял нож и, встав к ветру спиной, попытался вывести первую строку столбца. Скуфский засапожник рвал травяную ткань, царапал и не оставлял следа. Золото растекалось, оставляя бесформенные кляксы и так застывало, а лезвие ножа ранило персты. То, чем должно было воспевать знания, не повиновалось на растительной материи и требовало плоти, хотя бы мёртвых животных. Тогда философ отыскал в своей библиотеке чистый человечий пергамент и, изменив себе, попытался начертать слова, обозначая титул сочинения: «О природе ядов».

И строчка получилась!

Вновь запечатав сосуд с ядом, Арис достал простые чернила и в несколько снежных дней воздвиг себе памятник, открывши суть вещей. Влекомый стихией пронзительного проникновения, он описал вид, значение и внешнюю суть всевозможных ядов и пришёл к мысли, что сие вещество не имеет ни материи, ни формы и тем паче действующих причин; есть только цель конечная – возможность отравить всё, что живо и способно жить. Удовлетворённый, он закончил труд и отложил его, дабы на завтрашней заре прочесть, поскольку помнил и следовал скуфской истине, что утро вечера мудренее.

Так и случилось. Ночной глубокий сон и утреннее солнце высветлили совсем иные мысли, а всё, что ещё вчера восхищало, всё, что являлось подъёмной силой, показалось ложью, как лжива грязная вода, обращённая стихией естества в белый, непорочный снег.

Познать природу яда возможно было, лишь вкусив его. И покуда он не возымеет действия, можно написать самый короткий и самый ясный труд, без излишних словоблудий. К примеру: «Жизнь мимолётна, и только вечен искус познать её».