Философ покраснел, как отрок, захваченный врасплох над чем-то непотребным:

– Испытать хотел… Написав труд о природе ядов!

– Отец, но ты сейчас лжёшь, – сурово заключил сын. – Разве это достойно?

– Да, Никомах, прости, – повинился Арис. – Я совершил то, что закономерно для всякого философа. Когда он переступает свою сущность. И спорит не с собой, не с оппонентами – с вечностью и временем.

Никомах догадливо оживился:

– Ты превзошёл Платона! Мне известно… И это суть естества науки, когда ученик ступает дальше учителя…

В тот миг философ испытал жажду откровенного признания.

– Если бы Платона!.. Я убил знания. Приговорил к сожжению книги вечных истин. И совершил это из гордыни, которую сам отвергал в трудах. Казнил великое, чтобы возвысить малое. Ныне я не философ. Я палач Авесты. И за это должен быть наказан…

Должно быть, Никомах смешался, не ожидав столь бурных покаяний, и, желая как-то подсобить отцу, пытался рассуждать философски, однако же с сыновьим почитанием и утешением:

– Что ты сотворил, того желали боги. Ты ныне с ними вровень… К тому же признание вины снимает жестокость наказания. Что бы ты ни совершил, не повод для крайних мер… Всякое твоё слово ныне бесценно. И ты не вправе себя обрекать на смерть.

Арис проникся его словом:

– Благодарю тебя…

А сын уже с ребячьим любопытством потянулся к чернильнице.

– В этом сосуде яд? Я никогда не зрел ещё ядов…

Арис отнял её, заткнул пробкой и поставил подальше:

– Здесь чернила…

– Чернила? – изумился Никомах. – Разве чернилами можно отравиться? Я много раз вкушал…

– Это золотые чернила, – пояснил философ. – Самый страшный и смертельный яд. Особенно письмо, исполненное ими…

Никомах пытливо заглянул в рукопись, позрел строку титула «О природе ядов», исполненную золотом, и задался вопросом, сам с собою размышляя:

– Неужто знаки на пергаменте могут быть отравой?