Я снова мысленно увидел коробку испанских спичек. Не желая признать этого — тем не менее я все время знал. Эта этикетка, с кричащим желтым солнцем и огненно-красным фоном — я видел такую же в сумочке из крокодиловой кожи, которую всегда носила с собой Симона в качестве хранилища для своих личных вещей. Она искала в ней фотографию, чтобы показать мне, и коробок выпал. Что за спешка вернуть его — почему я не могу взглянуть? Никаких причин. Номер Первый из команды Франке, который был постоянным клиентом в кафе ее родителей, дал ей этот коробок — нет, забыл его, — нет, она попросила его подарить его ей, для маленького мальчика друга. Мои старые опасения вернулись ко мне. Симона и Маки…[41] Была ли она — несмотря на все заверения — двойным агентом? Ее вечный нажим: «Quand est-ce que tu pars? Vers quelle heure?»[42] — «Почему бы тебе не спросить своих друзей в Сопротивлении? Они знают расписание приливов лучше нас». За этим следуют слезы, раздирающие сердце рыдания, неожиданный взрыв ярости: «Tu est méchant, méchant, méchant!»[43] Смазанная косметика, сопливый нос — все принадлежности страдания.

С другой стороны, почему она не получила по почте один из тех миниатюрных гробиков, как ее подруги? Почему же Симона тоже его не получила? Ее жалобный молящий взгляд: настоящий или фальшивый? Ее усталое и мрачное выражение лица: все это притворство? Никто не смог бы сыграть так хорошо — или все-таки смог бы?

Я мысленно увидел низкую, широкую кровать, претенциозный узор роз на потолке, отделанные бахромой шторы. Я почувствовал сухую и благоухающую кожу Симоны. Симона никогда не потела. Как она любила свое ладное, изящное тело — как она двигалась, постоянно ощущая саму себя…

Я сидел в одиночестве посреди кафе, не отваживаясь поймать ее взгляд, но мой взор следовал за ней, когда она вышивала свою дорожку между столиков. Она двигалась с волнообразной грацией матадора. Ее артистичные движения определялись расстановкой мебели, но каждый раз она исполняла их с новыми вариациями. Симона уклонялась от кресел, как будто это были рога быка, качнув в сторону свои бедра или деликатно втягивая свой животик. Она манипулировала белой салфеткой как плащом. Я заметил, что она никогда не касалась краешка или спинки кресла, даже вскользь. И еще был этот ее смех. Она рассыпала свой смех, как блестящие монетки. Снова и снова темно-лиловый джемпер мелькал в поле моего зрения. Тщетно пытался я удержать свои глаза на газете игнорировать стремительное лиловое пятно. Что вдохновило ее носить эту утонченную комбинацию лилового джемпера и серых брюк, очень особый лиловый — ни чересчур красный, ни чересчур синий — с картины Браке? Ах, этот маленький джемпер из ангоры!