Виль Рудин Пять допросов перед отпуском Повесть

Виль Рудин

Пять допросов перед отпуском

Повесть

Допрос первый

Допрос первый

I

За окном сумрачный октябрьский день. В Германии октябрь — отвратительное время года: ни осени, ни зимы. Снега нет и в помине, сыро и холодно. Сегодня у меня последний день работы: что-то подшить, что-то дописать, что-то додиктовать стенографистке Зоечке. Отпускное удостоверение уже в кармане, а дома, в Москве, меня ждут мать и сестренка, и еще кое-кто... Настроение у меня самое что ни на есть предотпускное, и хотя передо мной все еще мой старый, за эти годы до последней царапины изученный письменный стол, его гладкая полированная поверхность отражает не свет настольной лампы, а матовую голубизну кавказского неба... О том, что я через полтора месяца вернусь сюда, в этот сумрачный сейчас кабинет, и опять придется колесить по Восточной зоне, и опять с кем-то разбираться, и кого-то допрашивать — думать не хочется: это будет не скоро, хотя и такое ощущение мне знакомо — сидишь на морском бережку, а на плечи давит письменный стол...

Я открываю сейф, извлекаю недооформленное вчера дело — последнее предотпускное дело! — и тут дверь без стука распахивается. На пороге лейтенант Володя Коршунов — как всегда перетянутый скрипучей портупеей и как всегда улыбающийся. Я знаю, что он сегодня дежурный по отделу и что пакет, который он держит в руке, — это новое дело. Так у нас заведено: все новые дела Роман Иванович, наш начальник, рассылает следователям через дежурного. Разумеется, ко мне этот пакет отношения не имеет, я отпускник.

— Привет, Володя, — говорю я ему. — Соскучился? Мы ведь с тобой весь обеденный перерыв не виделись. Заходи!

Он действительно заходит, кладет на стол свой пакет из плотной серой бумаги, и что-то в пакете тяжело ударяет о крышку.

— На, держи. Роман Иванович сказал — тебе вести. Человек в седьмой камере, его документы здесь. Все ясно или будут вопросы?

Вопросы?

Я ошалело кладу руку на пакет и ощущаю под ладонью пистолет.

— Володя, а что он сказал о моем отпуске?

— Велено передать, что дело это срочное, что других дел у тебя нет и что все складывается как нельзя лучше: путевка у тебя лишь с двадцатого, а сегодня девятое. За неделю ты размотаешь эту невероятно запутанную историю и с почестями отбудешь. Самолетом — он так сказал. С пересадкой в Москве — это я добавляю от себя, зная твою тоску-кручину.

Вот тебе, бабушка, и юрьев день!

Дверь за Володей Коршуновым закрывается, а я еще с минуту предаюсь горестным размышлениям. Ну, положим, мать и сестренка хоть и огорчатся, но поймут. Дам завтра телеграмму, и порядок. А как быть с Лариской? И с ее родителями? Что они обо мне подумают? И главное, Роману Ивановичу ничего не докажешь. Он объяснений слушать не станет, да и не принято у нас от дел отказываться...