Спокойное, почти дружеское течение допроса прерывает звонок: вызывает начальник отдела, Роман Иванович.

III

— Твое мнение? — Роман Иванович медленно поглаживает подбородок, словно еще раз хочет убедиться, что в этот поздний час кожа все еще гладкая. Он говорит мне «ты» на правах учителя и опекуна. Так повелось еще с тех времен, когда он был начальником отделения, а я — зеленым, только что попавшим в Восточную Германию следователем, которого он учил уму-разуму. Разумеется, такие отношения с начальством льгот не давали — наоборот: приходилось тянуться, чтобы все было на уровне, так как Роман Иванович, и без того требовательный, мне тем более спуску не давал. Не мог же он краснеть за своего ученика!

— Мнение, Роман Иванович, пока неопределенное. Во всяком случае, у этого немца душа явно не нараспашку. Не знаю, куда именно я с ним выйду, но думаю, без иноразведки здесь не обошлось.

— Почему так думаешь?

— Опытную руку чувствую. И по тому, как ловко он подкараулил майора Хлынова и как сунул ему письмо. Ну, и как ведет себя на допросе.

— Допустим. Но даже если интуиция тебя не обманывает, какие у тебя будут доказательства?

— Пистолет и изжеванное письмо.

— Что они доказывают?

— Простому «подателю письма» пистолет не нужен, он не предвидит никакой угрозы для себя. Простое письмо не надо жевать.

— И это можно допустить. Возьмем твои рассуждения в качестве исходной гипотезы. Выходит, он не кажется тебе человеком, случайно попавшим в нелепое положение? Ну, а кто эта Карин?

— Пока не знаю. Лансдорф-Лоренц о ней ничего не говорит. Придется завтра с утра звонить в Шварценфельз, выяснять, кто она, почему уехала в Западный Берлин и почему тащит за собой майора Хлынова.

...Такие диалоги мы ведем с Романом Ивановичем по каждому делу — идет как бы доказательство от противного. Роман Иванович терпеть не может, когда следователь, только приступая к работе, уже составляет себе твердое мнение о подследственном и о деле. Он учит пытливости и умению видеть события с разных сторон. «Предвзято мыслить просто, но человек, привыкший мыслить элементарно, становится примитивным, таким у нас не место». Сам Роман Иванович никогда не торопится, считает первое впечатление самым обманчивым и любит его проверять и перепроверять, испытывая обвиняемого в разной обстановке — во время отвлеченных бесед и в жарких спорах о причине разгрома Германии, во время очных ставок и в дискуссиях о творчестве Леона Фейхтвангера или Стефана Цвейга. «С этим делом надо еще повозиться!» — говорит он, если следователь, по его мнению, поторопился. Или: «Мало вы с ним повозились!» — если не нравится стенограмма допроса. «Вот тут обвиняемый юлит, выкручивается, а вам и горя мало! Надо было его вопросами, как волка флажками, в капкан гнать, а вам лишний раз повозиться не захотелось!»