С ненавистью берусь за пакет, вынимаю и раскладываю на столе его содержимое: какое-то письмо, сложенное в несколько раз, чуть изжеванное по краям сгибов и с розовыми подтеками, словно от окровавленной слюны; кольцо — видимо, золотое (в протоколе никогда не напишут, что золотое — там будет сказано «желтого металла»); пистолет германской фирмы Зауэр — небольшой, очень удобно лежащий в руке и с хорошим боем — он посильнее офицерского Вальтера; галстук — это в камеру не дают, чтобы, не дай бог, не повесился; документы — аусвайс, удостоверение личности на имя западноберлинского жителя Герберта Лоренца и паспорт гражданина Восточной зоны Герберта Лансдорфа, — фотокарточки на том и на другом документе одинаковые: у владельца умное, энергичное лицо с тонкими чертами, широким лбом и чуть заостренным подбородком. Ровный косой пробор, глаза смотрят внимательно.

Осторожно разбираю Зауэр — ствол от нагара темен: из пистолета стреляли.

Ну-с, попробуем заглянуть в письмо.

Со всякими предосторожностями распрямляю сгибы, раскладываю благоухающий листок с торопливо скачущими строчками угловатой готической вязи. Кое-где розовые разводы повредили текст, но разобрать можно: «Милый мой, любимый! Поступай как знаешь, но я не вынесла этого напряжения, этой неизвестности, этого вечного страха! Вчера, после твоего отъезда, я совсем потеряла голову, я помчалась за тобой. Я остановилась у своей подруги здесь, в Западном Берлине (податель письма сообщит тебе ее адрес). Если сочтешь возможным — приезжай. Мы вместе подумаем, что делать дальше. Твоя Карин».

Еще с час я читаю рапорта: дежурного по комендатуре, наряда, задержавшего этого человека, и майора Хлынова, вызванного в Берлин из Шварценфельза. Как ни странно, нежное письмо немецкой женщины, подписанное звучным именем Карин («твоя Карин» — каково!) это письмо адресовано ему, советскому майору! Впрочем, с товарищем майором будем говорить завтра утром, а сейчас надо набросать план — вопросы, подлежащие выяснению, те самые, знаменитые: кто, когда, зачем, откуда, — применительно к этому делу. Линию своего поведения я определю позже — не зная характера подследственного, ничего решить нельзя... Вот теперь самое время познакомиться с немцем — «подателем письма».

II

«Подателя письма» вводят — высокий, стройный, с умным волевым лицом, он останавливается у двери и выжидательно смотрит. Так вот из-за кого пошел прахом мой отпуск?.. Что же, попробуем разобраться, что ты за птица. Предлагаю ему сесть и по глазам вижу, что он приятно удивлен моими берлинскими интонациями (с некоторых пор я убедился, что подследственные чувствуют себя на допросе куда спокойнее и ведут себя куда откровеннее, если я вставляю в речь берлинский жаргон: видимо, считают, что со своим — пусть даже в русской форме! — дело иметь проще... Как тут не помянуть добрым словом Марту Генриховну, хоть и помучила она меня изрядно с этими берлинскими оборотами...).