Но судьба продолжала улыбаться Марцеллу, на этот раз её орудием стал военачальник Ганнон. Как обычно бывает, люди бездарные всегда завидуют тем, кто талантливее их. Для Ганнона, чистокровного карфагенянина, было невыносимо видеть, как ливофиникиец Муттин успешно громит римлян на полях сражений и что именно с ним связывают свои надежды сицилийские греки. Называя в разговорах с Эпикидом начальника конницы не иначе, как «африканское отродье» (Liv. XXV, 40), Ганнон просто тешил своё больное самолюбие, поскольку не мог превзойти Муттина ни талантом, ни славой. Пуниец снова сгорал от зависти, взирая на подвиги лихого кавалериста, и терпеливо выжидал момент, чтобы проявить себя во всей красе. И когда Муттин отправился в Гераклею, Ганнон решил, что пришел его час.

Карфагенянин бросился к Эпикиду и стал убеждать его перейти Гимеру и вступить в сражение с Марцеллом. А поскольку придумать внятного объяснения своему глупому плану не смог, то прибегнул к аргументу, который был старым как мир. Если они сейчас разобьют римлян, то героями дня будут Ганнон и Эпикид, если же будет одержана совместная победа над Марцеллом, то вся слава достанется ливофиникийцу. Однако Эпикид не поддавался на провокации и упорно отказывался выходить на битву с квиритами. Он отдавал себе отчет в том, к каким катастрофическим последствиям это может привести. Но Ганнон продолжал давить на коллегу и в итоге добился своего. То ли слова нашел нужные, то ли Муттин задержался в Гераклее дольше, чем рассчитывал, и карфагенянин этой задержкой воспользовался. Но как бы там ни было, Ганнон и Эпикид стали переводить войска через Гимеру.

Марцелл оказался в трудном положении. С одной стороны, неудача в последнем сражении требовала соблюдать осторожность, а с другой стороны, полководец горел желанием восстановить свою пошатнувшуюся репутацию военачальника. Он полагал, «что недостойно его, побеждавшего на суше и на море, сумевшего отбросить от Нолы гордого победой под Каннами Ганнибала, теперь отступить перед врагом» (Liv. XXV, 41). Как и Ганнона, Марка Клавдия одолевали личные амбиции. Как следствие, легионы стали строиться в боевые порядки.

Марцелл готовил войско к битве, когда ему доложили, что из вражеского лагеря прибыло десять нумидийских всадников и спрашивают консула. Полководец удивился, но от встречи не стал отказываться. И как оказалось не зря. Нумидийцы поведали командующему о том, что в их рядах произошел мятеж, после чего три сотни кавалеристов ушли в Гераклею, а следом за ними отправился и Муттин. Приведет он их обратно или нет, знают одни только боги, но их товарищи, которые в данный момент остались в лагере, воевать не хотят. И всё потому, что карфагенянин Ганнон пренебрег советами Муттина и хочет вступить в битву с римлянами. А без их командира нумидийцы в бой не пойдут, они не доверяют Ганнону и Эпикиду, которые приведут армию к гибели. Поэтому пусть римляне атакуют, нумидийская кавалерия в битве участия принимать не станет, хотя и будет присутствовать на поле боя. Сказав всё это, посланцы удалились, оставив Марцелла пребывать в глубоком раздумье.