— Три человека... ладно, пусть даже их будет четыре. С двумя справлюсь я. Остальных поручаю вам. Если добудем оружие, тогда я знаю, что делать.

В дверях звякнули ключи. Все замерли. Больной Дзокия закрыл глаза.

— Идем мыться, — раздался с порога голос надзирателя.

Лаз подошел к своей постели, взял тряпье вытереться и, опустив голову, подошел к двери.

На улице выл ветер, раскачивая электрические лампочки на столбах. Море ревело, будто собиралось стереть с лица земли все живое.

— Мое дело все равно пропащее, как бы и вы не пострадали, — безнадежным тоном шепнул Шовкат и вышел из камеры.

Дата стоял, Бекве тоже не двигался с места — прислушивались. Больной открыл глаза и горестно вздохнул. Заключенные услышали скрип тяжелых дверей в коридоре. Дата и Бекве переглянулись. Слава богу, Шовката в самом деле повели купаться.

— Начнем, что ли? — нерешительно спросил Бекве и вопросительно посмотрел на шкипера. — Как ты думаешь, получится у нас что-нибудь, а, Дата?

И Бекве, вздрогнув, как от лихорадки, опустился на нары.

— Если сомневаешься, тогда ляг в угол, закрой глаза...

— Что ты, Дата?! Я просто спросил.

— А ну, тогда тащи из стены кирпичи. Ты что, не понял?

— Понял, как не понять! — Бекве вскочил, пошел в угол, присел на колени. Дата стал у глазка, чтоб дежурный не мог заглянуть в камеру. В коридоре было тихо. Наконец Бекве, ободрав в кровь пальцы, вытащил из стены три кирпича и сложил их на краю нар, прикрыв одеялом.

Дата отошел от двери и прилег на нары. Бекве сел рядом, с трудом скрывая волнение и тяжело дыша.

— Если боишься, тогда ты нам не помощник, лучше оставь нас, мы сами справимся, — сурово сказал Дата.

Бекве обиделся:

— Что ты говоришь, Дата, я не трус!

В камере воцарилась тишина. Пока не вернулся лаз, никто не проронил ни звука. Войдя, Шовкат, ни на кого не глядя, бросил на пол узелок. Посиневшее от холода лицо его было неподвижно, как маска, только руки дрожали, выдавая напряжение. Он взял телогрейку, расстелил на полу, сел на нее, поднял кверху руки и начал молиться. То складывая руки на груди, то привставая на коленях, что-то шептал, то, стукнувшись головой об пол, цепенел. Все угрюмо молчали, понимая, что эта молитва — молитва человека, обреченного на смерть, и что в ней он пытается найти избавление от страха и отчаяния.

Лаз кончил молитву, лицо его стало спокойнее. Видимо, он окончательно смирился со своей участью. Он встал, надел телогрейку, закутал голову башлыком, поднялся на нары и, поджав ноги, сел на одеяло.

— Шовкат, слушай меня! — едва слышно обратился Дата к лазу. Шовкат даже не взглянул на него.